Когда вахмистр утром вывел его из камеры, Вестфаль понял: отныне все зависит от него, и только от него.
«На прогулочку».
«В окружной суд или в полицей-президиум?» — спросил Вестфаль, не умея совладать с легкой дрожью голоса. Ибо суд означал: его оденут в штатское. Полицей-президиум — он останется в арестантской робе.
«Мы скоро все спятим из-за вашего формализма. В суд».
Вахмистр был сегодня не в духе. Такое находило на него каждые три недели, непонятно почему. Дешер и это сумел перевести на свой язык: «У вахмистра тоже бывают месячные, и тогда его лучше не трогать».
Вестфалю вернули его одежду — и серый костюм, и белую немнущуюся рубашку, и замшевые ботинки. Повязывая галстук, он поглядел в зеркало, увидел там свое исхудалое серое лицо и проникся уверенностью, что побег удастся. Он никогда еще не испытывал такой уверенности. Одевался не спеша, посмотрел, как надеты ботинки, как сидят брюки — они стали широки, пальто решил не брать, потом передумал и взял, вдруг заметив, что боязнь неудачи вытесняет уверенность.
Если побег удастся, это будет не только личное торжество Вестфаля.
«Бывший депутат ландтага от Коммунистической партии бежал из тюрьмы».
«Кто его пособники?»
«Сколько их?»
Журналисты, падкие до сенсаций, хорошо укладывались в его расчеты. Коммунисты повсюду — и в тюрьме и за ее стенами.
На этот раз ему давалась только одна попытка. Если сорвется, у него не останется ничего, кроме вековечного заточения, кроме статус-кво, который будет однажды нарушен, наверняка будет, но поди угадай, когда? И с ним или без него? Не все ли равно? Нет. Он тоже имеет право. Ему мало одних надежд на будущее, мало одной веры. Он хочет сам присутствовать.
Во дворе стояла тюремная машина, покрытая зеленым лаком. Два зарешеченных окна. Вход сзади — подножка и узкая, маленькая дверь. Ничего не выйдет, подумал Вестфаль, когда увидел эту дверь и дюжего коренастого охранника перед ней. Не выйдет. И всю дорогу, на перегоне Штуденбах — Нейбек — Корнис, пока сажали новых арестантов и в машине с каждой минутой становилось трудней дышать, всю дорогу он наблюдал, как охранник подталкивает в спину очередного арестанта и покрикивает «гоп» и «ну, живо, живо».
Оставался только этот, единственный шанс.
Под гулкими сводами вокзала с множеством киосков, чьи пестрые витрины таращились светлыми квадратами, навязывая свой товар: газеты, журналы — только для совершеннолетних, грошовые издания — для всех, бананы и брошюрки ровольтовской серии, джин, сосиски и Эрнст Блох «Субъект — объект», — веяло тем же одиночеством и тоской, которую Франц ощущал в себе самом. Быть может, именно потому вокзалы так влекли его к себе. Но на сей раз он явился с вполне четким намерением уехать в Мюнхинген, к дяде Максу. Денег хватало как раз на билет второго класса в пассажирском поезде. Но он не стал покупать билет, сомнения вновь одолели его, сомнения, робость, недоверие. Дядя Макс попытается — иначе и быть не может — попытается уговорить его вернуться домой. Он либо убедительно докажет племяннику, в чем тот заблуждается, либо прочтет философскую проповедь на тему: каждый человек подвержен человеческим слабостям, следовательно, в прощении больше величия, нежели в осуждении. А Франц не хотел прощать, да и не мог, ибо она и Ганс — правильней сказать, только она, хотя очень странно, что он так считает, — отравили ядом невыносимого сомнения простодушие его детской веры.
Вплоть до того дня, когда у него впервые возникло это гадкое подозрение, его чувство к матери определялось доверием и любовью. Мать направляла жизнь семьи. Отец же одобрял все, что она ни сделает, хвалил все без раздумий. Отец тоже был, но не казался необходимым. Мать по вечерам всегда подсаживалась к нему, Францу, иначе он не мог заснуть. Она сидела возле постели и читала ему истории из Ветхого завета. Снова и снова читала ему про Давида и Голиафа. А он слушал и не мог наслушаться. Он мнил себя Давидом, и она соглашалась с ним. А еще он был королем, а еще он выглядел как епископ под балдахином. Вера в истинность всего, что ему говорили, была неразрывно связана с преклонением перед матерью. Потом, когда он перестал ее любить, он перестал верить в истинность того, что подносили ему как истину.
Он неожиданно пришел к выводу, что даже истина, предмет нашей нерушимой веры, может обернуться ложью.
Франц стоял в зале ожидания, неподалеку от игрального автомата, наблюдая за другими, но сам не играл. Он никогда не играл, но мысленно принимал участие вместе с каждым новым игроком. И делал это со страстью, готов был ввязаться в спор, если другой ставил, по его мнению, не на ту карту. В мыслях он был способен на любой риск, проявлял храбрость и присутствие духа, ударом ноги отворял дверь в комнату зятя и зажигал свет. Он знал: это всегда происходит в комнате зятя, ибо одно он все-таки сделал. Как-то ночью он пошел в спальню к матери — притворившись, будто ему нехорошо. Матери в комнате не оказалось.
