Вестфаль дожидался Кёлера. Сегодня решится, как ему быть дальше, поэтому он находился в крайнем возбуждении. Женщина действовала ему на нервы. Он с радостью спровадил бы ее куда-нибудь. Сперва он покорно терпел, что она без устали его рисует. Такая уж у нее профессия, а у него, право же, есть другие заботы, кроме этой женщины и набросков, валяющихся кругом на полу. У нее привычка ронять все на пол. Он же помогал ей собирать листки с пола. Он прожил у нее целую неделю, и целую неделю она его рисовала. Он думал, все кончится само по себе, настанет минута, когда она исчерпает все его возможности как натурщика. Но женщина попалась из одержимых, и он не мог больше двигаться свободно и непринужденно.
«Ничего не изображайте, будьте таким, как вы есть».
С ней невозможно было сговориться. Порой он задавал себе вопрос, что побудило ее приютить его, человека, преследуемого полицией, в своем доме. Может, он заинтересовал ее как модель, как возможность, которую жаль упускать?
«Вам известно, чем вы рискуете?»
«Лежите спокойно, не шевелитесь. Откуда у вас шрам над бровью?»
«Уже не помню».
К себе она не подпускала. Когда он пытался расспросить, узнать что-нибудь о ее жизни, она отвечала: «Ничего интересного». И сама не задавала никаких вопросов. Иногда ему думалось, будто ей это и ни к чему, ибо все, что ее в нем интересует, она уже прочла у него на лице, в его манере держаться, его движениях. Нечего и пытаться отвлечь ее от рисования. Он в ее власти и должен испытывать благодарность за то, что она приняла его.
«Можете оставаться здесь сколько захотите».
«Больше двух дней не останусь».
С первой секунды побега перед ним чередовались люди, их было так много, и мелькали они так быстро, что он перестал воспринимать их. Он целиком положился на Кёлера. Кёлер, так сказать, руководил протоколом побега, следил за тем, чтобы Вестфаль, переодетый окномоем, с точностью до одной минуты позвонил у дверей книготорговца, а ночью — уже как доставщик телеграмм — у дверей железнодорожника. Кёлер питал тягу к приключениям, склонность к зрелищным эффектам, но расчеты его всегда оказывались верны.
Вестфаль лежал на диване, прищурив глаза, приоткрыв рот, подтянув колени к подбородку. Он ошибся, он думал, все будет позади, когда удастся побег из тюрьмы. Такова была его мысль, осколочек мечты, живущей в любом из нас, мечты, уходящей через границу, к Рут, надежды снова выздороветь. Сидя подле Кёлера в машине, мчащейся по улицам Нюртенштейна, он верил: для тебя дело сделано. Демобилизация по ранению. Но вдруг все изменилось. С той минуты, когда цепь оборвалась, когда фон Халлер вышел из игры и начал подыскивать всякие отговорки.
Вестфаль повернул голову, увидел в нескольких шагах от себя женщину. Она сидела на табуретке и рисовала его. Впрочем, теперь она ему не мешала. Он перестал замечать ее присутствие.
Кто бы мог подумать, что Халлер окажется таким жалким трусом? Правда, Кёлер с самого начала был против того, чтобы прятать Вестфаля в доме у Халлера. Как предсказывал Кёлер, так и вышло: фон Халлер, хоть и дал раньше согласие, теперь начал придумывать всякие отговорки, за его виллой якобы установлен надзор, он это видел, когда прошлой ночью возвращался домой. Ничего не скажешь, Халлер, как главный редактор, привлек к себе внимание, скомпрометировав себя статьей о правонарушениях со стороны министра обороны. Тираж его еженедельника подскочил на двести тысяч экземпляров. Правда, он не сам писал статью. Зато он грудью встал за своего сотрудника и не подумал даже уволить его, несмотря на все нападки, все утверждения, будто он лишился рассудка.
«Неужели, — так писал он, когда опубликовал эту статью на первой полосе под жирным заголовком «Защита демократии», — неужели свобода личности может быть вновь ущемлена произволом, который не имеет под собой иных оправданий, кроме голой силы? Воспоминания оживают и грозят воплотиться в действительность». Но когда к нему пришел Кёлер и сказал: «Завтра мы его приведем, он, как и договорено, проведет два дня на вашей загородной вилле», фон Халлер отказался выдать ключ.
«За мной следят».
Кёлер передал Вестфалю весь этот разговор, слово в слово, да и занял-то он от силы две минуты.
«Да ведь эта история со статьей случилась больше года назад».
«И все же нельзя, чтобы Вестфаля обнаружили у меня. Это рискованно».
«Для кого рискованно?»
«Для Вестфаля и для меня».
«Никто за вами не следит. Просто вы боитесь».
«Кланяйтесь от меня Вестфалю. Желаю ему благополучно попасть на ту сторону. Он ведь собирается туда?»
