Не так даже мучило сознание, что его избили, как — и гораздо сильней — чувство унижения, которому он не смог противопоставить ничего, кроме трусливого послушания. Он страстно захотел выйти, выйти на свободу немедля, все равно каким путем, лишь бы не жить в вечном страхе, что вот-вот тебе снова покажут твое истинное лицо. Он, не побоявшийся заявить в глаза директору свое негодование, не побоявшийся облить презрением мать, он, гордый и порядочный, из страха перед насилием — да-да, отрицать нечего, из страха перед насилием — сделал все, что от него потребовали. Человек — ничтожное существо, думалось ему, человек заслуживает презрения. А бог? Бог каков?
«Берто! Почему ты не веришь в бога?»
«Вопрос неверно поставлен, служка. Не мне надлежит доказывать, что бога нет, а тебе, что он есть. А этого ты не можешь. Если и попытаешься, то логическим путем придешь к признанию абсурдного в мире».
«Никуда я не приду».
«Я же сказал: логическим путем. Твоя логика приведет тебя только к признанию собственного бессилия, и тогда ты включишь бога как своего рода кран экстренного торможения».
«Это ты там научился?»
«Такому не научишься. По сути дела, ты трус. Вот почему ты и веришь в бога».
Шел четвертый день заключения. Франц решился сказать всю правду. Тогда его отпустят домой, а ему уже хочется домой. Сбежал, смылся, оставив только записку: «Не ищи меня», — теперь он вернется без объяснения, скажет просто: «А вот и я».
«Бог в помощь, мой мальчик, ты дома».
Чмок в лоб, чмок в щеку. Все возвращается на круги своя. Все идет неизменно предначертанным путем. Силы извне значительно превосходят его внутреннюю силу.
Он лежал на койке и глядел в темноту. Он слышал крик в какой-то камере, но не разбирал слов. Кто-то барабанил в дверь. Франц услышал шаги по коридору и понял, что через несколько секунд все стихнет. И не будет слышно ничего, кроме собственного дыхания.
Почему он вообще помог этому человеку? Этот вопрос он задавал себе все чаще и чаще.
Он хотел уснуть, перевернулся со спины на бок. Вместе с этим человеком в его жизнь вошло что-то новое. Что именно, он не мог бы сказать точно. Но вслед за вопросом: почему я помог ему, неизбежно возникал второй: поступил бы я так во второй раз, но не стихийно, а зная, кто он такой? Францу уже растолковали, кто был человек, который налетел на него в проходе между судом и универсальным магазином. Франц видел его искаженное лицо. Но отвечать на второй вопрос не желал, не хватало решимости.
Он пытался думать о другом, о чем-нибудь более приятном. Вечеринка у Мари. Итак, он думал про вечеринку у Мари, куда отправился на ночь глядя, уже совершив поспешное бегство из дому.
«Привет, служка. Это я его пригласил, Мари».
«Мозель или божоле?»
«Виски. Дай ему виски, Мари, неразбавленного. Ему необходимо наверстать упущенное».
«Может быть, глинтвейну?»
«Пожалуйста, глинтвейну».
Берто был уже навеселе, держался развязно, подмигнул ему, а потом исчез в саду с дочкой Штойбнера.
«Помереть можно со смеху. Представляешь, какую рожу скорчит Штойбнер?»
Встречу — теперь в этом можно было не сомневаться — выигрывал Берто. Штойбнер — примитивная личность.
«Вы любите Достоевского?»
Мари как-то странно вела разговор. Никак нельзя было понять, к чему она клонит.
«Я его не читал».
«Жаль. В вас тоже есть какая-то исконная глубина».
Он сразу понял, что она смеется над ним.
«Лично я нахожу Пруста очень интересным писателем».
Франц сел на койке. Спина заболела.
Пруста он приплел на всякий случай. Он и всего-то сумел одолеть от силы пять страниц.
«Шейк. Станцуем?»
Он до сих пор не мог понять, с какой радости она так в него вцепилась. Танцевал он прескверно. Сначала он думал, что она развлекается на его счет. Мари и Франц — это же лопнуть со смеха. Но он ошибся, явно ошибся, будь он прав, дело не зашло бы так далеко. «Извини, Мари. Я не могу, Мари». «Ты бы сходил к психоаналитику, служка. У тебя комплекс страха перед женщиной».
«Почему Берто вас вечно называет служкой?»
«У него такой заскок».
«Вы действительно хотите изучать теологию?»
«Не знаю. Может быть, и нет».
«Это очень увлекательно».
«Что увлекательно?»
«Хотите виски?»
Вот чего бы он хотел теперь в этой пятиметровой камере: выпить. Когда пьешь, мир становится вполне приемлемым. А студент-медик, который раз за разом ставил чарльстон, вот был идиот! Хвастал, что после первого экзамена переведется в Сорбонну.
«Берхштедт».
«Гошель».
«Сын депутата бундестага».
Мари хотела потрясти Франца своими гостями.
«Вы собираетесь учиться в Сорбонне?»
«Да».
«Рад за вас. Я буду слушать лекции в Риме, у самого папы, разумеется».
Берто засмеялся и хлопнул его по плечу.
«Ну, Мари, не говорил я тебе, что Франц у нас homo sapiens, а не мартышка?»
Он явно намекал на Берхштедта, и тому не оставалось ничего другого, как рассмеяться, раз смеется Мари.
Франц вдруг понял, почему Мари им заинтересовалась. И воспринял это как большое открытие, хотя и не имеющее никакого значения. Однако сама мысль тешила его.
