ПИСАТЬ О СВЯЩЕННОМ почти невозможно. Великий пост. Важны не внешние события, а то, что во мне. Писать, не перечувствовав, как? Это вымысел, враньё. А перечувствовав, чувствуешь, что перечувствовал неполно, не надо передавать неполный опыт. И всегда, в любом храме есть кто-то, кто сильнее тебя, больше любит Бога, до слёз переживает. А я вот дерзаю писать. Да не дерзаю, пишу. И такой грешный, ещё и учу. Чуточку подбадривает Пушкин, когда у него крестьяне упрекают батюшку, что он не очень следует морали, он отвечает: «Как в церкви вас учу, вы так и поступайте, живите хорошо, а мне не подражайте».
И КРИТИКИ И ЛИТЕРАТУРОВЕДЫ – все топчутся на понятиях: образ, герой литературы. Конечно, чацкие, онегины, печорины, чичиковы, базаровы, арбенины, обломовы, рахметовы, корчагины, мелеховы, арсеньевы, все они, конечно, интересны, что-то выражают и что-то отображают, ну и что? И спасают Россию?
Нет, братья и сестры, спасут Россию не литературные герои, а Господь Бог. И никого кроме. И самый необходимейший для спасения России герой теперешней письменности – это человек, приходящий к Богу.
Это ещё диво дивное, что не перестали люди читать книги. Всё ещё держит нас, писателей, инерция ожидания слова истины от печатного слова.
Слава России!
Меня изумляют и трогают почти до слёз читательские письма. Я был избалован ими в 70–80‑е годы. Наивно полагал это естественным: я же всех люблю, я же такой хороший. А всё вдруг оборвалось. У Распутина было много договоров на переводы на Востоке и Западе, все расторгли. Зачем нужны стали врагам России русские писатели, если Россия оккупирована чужебесным нашествием. А ведь мы им помогали: мы с болью писали о гибнущих деревнях, о старухах, о пьянстве, а на Западе нас переводили и злорадно печатали: вот она, Россия, она пропадёт без нашей демократии. И, воспитав общественное мнение в любви к западным ценностям и обработав начальство страны, которое уже было воспитано в Англии и Штатах, легко заразили Россию измерением жизни на деньги. Потом всё провалилось в серые дыры неопределённости.
И вот – всплывание интереса к русскому слову. Спасибо либералам – им нечего сказать русским. Вся телевизионная шатия выносит на прилавок экрана пищу нелюбви к России. «А пипл хавает»! – радостно говорят димы быковы. А зачем хавать? Зачем смотреть на их рожи? Вот я совсем не смотрю на этот сильно голубой экран, только иногда взглядываю, чтобы убедиться: враги России стали ещё хамоватей. Не смотрю, и не глупею, напротив.
А этот соловьёв, так смешно, так изысканно изображает нейтралитет, понимает, что год-два, и его смоет в чёрную дыру забвения. Другие соловьи придут, ещё позаливистей. Жалко их, этих дроздов, кукушек, трикахамад.
Но все наши расчёты уже у престола Царя Небесного.
«ПЕТРОГРАДСКОЕ ЭХО», № 63, 1918 г. «ЦАРЬ ПУЗАН». Завтра, 9 мая, в зале Тенишевского училища будет поставлена пьеса для детей К.И. Чуковского «Царь Пузан». Все артисты дети. Начало ровно в час. После спектакля танцы и песни. Билет от 2 р. до 10 р. Моховая, 33».
Подсуетился Корней. Меньше чем через три месяца царская семья будет расстреляна.
МАМА: ДОЯРКУ выбрали в Верховный Совет, и с ней была встреча. Конечно, интересно. Пошла неодетая. Прямо из-под коровы. Вдруг читают, кого в президиум. Меня? Да, повторили. Меня прямо вытолкали. Отсидела в третьем ряду. Вернулась, семья в сборе. Спрашивают, как она говорила. Ой, говорю, она по бумажке читала. Я бы лучше выступила, по бумажке не умею читать. Спрашивают: «А какая на лицо?» – «Не знаю, только с затылка видела». – «Как так?» – «Так я в президиуме сидела». Они грохнули хохотать. Мне так стало невперенос, убежала в хлев, обняла корову за шею, наревелась досыта. И никто не пришёл. Вот моя главная обила. Неужели меня так низко ставили, что не верили, что я в президиуме была. Конечно, домашняя работа не в почёт, а крутишься во много раз больше, чем на производстве.
Потом я их старалась оправдать, думаю, смешно им, что с затылка видела.
«ГОРЕ ПОБЕДИТЕЛЯМ», – предупреждает Данилевский. Недовольны? Свергаете? Победили? И что? Признайтесь, что всё стало ещё хуже.
ЗАПЕВАЙ, ТОВАРИЩ, песню. Запевай, какую хошь. Про любовь только не надо: больно слово нехорош. Ты прежде свою волю взвесь пред тем, как двинуться в Кильмезь. Ты лучше в душу мне не лезь: я все равно гряду в Кильмезь. Был здесь народ ко мне любезен, я стал немножечко «кильмезен». И хоть я был слегка нетрезвен, но для Кильмези был полезен. Живи реальностью, не грезь, мечтай опять попасть в Кильмезь.
Стих из конверта: «Чьи подошвы шаркали под окном твоим? Холодно ли, жарко ли было нам в груди? Молодая, глупая, чувства не таи. Ах, давно ли гладил я волосы твои? Я стоял над озером – видно далеко. Почему другому ты изменила мне? И твои манеры отдала другим. Купим мы фанеры и дальше улетим».
СТАРИК: «Я ведь старуху похоронил. Два месяца назад. Пятьдесят два года прожили». – «А с кем остался?» – «Один живу. Так-то дети есть». – «А как питаешься? Сам стряпаешь?» – «Ой, ничего пока не знаю. Глаза ещё не просохли».
