РУССКИЙ ЛЕС. В 18‑м году Декрет о лесопользовании, а уже в 22‑м о продаже леса на валюту. Страшный 60‑й, Постановление о соединении лесхозов и леспромхозов, то есть о подчинении лесхозов леспромхозам. Вот тут-то и пошла гибель леса окончательная. А в войну негласные распоряжения разрешали рубить лес даже в природоохранной зоне, по берегам рек. Оно легче для сплава и быстрее, но губительнее для земли, для обмельчания рек. Эти времена хорошо помню. Очень отец переживал. Он жалел лес и мог проводить в нём только санитарные рубки, а промышленные тяжко переносил.
60‑е, 70‑е страшны лозунгом Хрущёва. Был ленинский лозунг: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация». А Никита добавил: плюс химизация». И такая пошла отрава на леса и поля, и реки, и на наше здоровье. В небе было больше самолётов химической авиации, чем жаворонков. Так и называлось: химическая авиация. А страшное дело – мелиорация – осушение болот под видом расширения пахотных земель. Мелиораторы, кстати, не подчинялись местным властям. А снос, уничтожение кладбищ, опять же якобы для расширения пашни. И самое убийственное, снос «неперспективных деревень», а потом и вовсе присвоение им клички поселений. Милые русские люди, да как мы, всё это перенесшие, не перенесём пустяков санкций? Плёвое дело – подтянуть пояса.
ЧТО ВЕЧНОСТЬ канула в Лету, что Лета в вечности растворилась, всё слова. Но вот у Державина «седая вечность» – это сказано.
– ОЙ, ПОЯСНИЦУ ТАК КРУТИТ, ой. Доктор говорит: «Пропишу змеиного яду». Я говорю: «Не надо. Домой пойду, там скажу тёще, пусть укусит. Та же змея».
НЕСКОЛЬКО РАЗ бывало чувство, что умру. После Крестного хода, после причастий, после усталостей. Сон, забытьё. Не хочется возвращаться в э т у жизнь. Молитва звучит во мне: «Готово сердце мое, Боже, готово сердце мое. Воспою и пою во славе моей». Первый раз услышал её в Кильмези в 1998‑м, приехав после долгого перерыва. Служили в здании бывшего народного суда, а до этого тут была школа, ШКРМ, то есть школа рабоче-крестьянской молодёжи, тут я учился в пятом классе. Это? Это 1952 год, ещё Сталин жил. И из армии, был в отпуске, родители уже жили в Фалёнках, но я все равно вырвался в Кильмезь (самолёты летали). И в вузе учился, каждое лето бывал. Потом, потом жили очень трудно, потом много ездил по миру, всяким начальником был, но родина была во мне непрестанно. И слёзы меня на этой службе осенью 98‑го прошибли, такие сладостные. И причастился. И, конечно, всегда молился был похороненным на родине.
– КОМАР, ОН живность, а не зверь. Он лезет только через дверь. Своею мощною рукой окно открой, а дверь закрой. – Да со своим ли ты умом: комар проникнет и окном.
ПУШКИН О ВТОРОМ томе «Истории русского народа» Полевого: «Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с Европой, что история её требует другой мысли, другой формулы».
– ПИСАТЬ МНОГО не надо: жив, здоров, пришлите денег для поддержки штанов, спадают от худобы. И за столом много не говори: встал со стаканом: ну, давай – за тя, за мя, за них!
ПРОТЕСТАНТЫ ВЫБИРАЛИ религию удобную, умом выбирали, а мы обрели спасительную сердцем.
Спасение меж страхом и надеждой. Страшимся, что по грехам своим погибнем, но надеемся на милость Божию.
Мы любим Бога: Он отец, и мы Его боимся: Он – Бог.
Бога боюсь – никого не боюсь, а Бога не боюсь, всего и всех боюсь.
Строгость к себе, внимание к другим.
Хомяков и Чаадаев так спорили, что прибегали лакеи, думали – господа дерутся. А эти лакеи кто? Ходили в церковь, держали посты?
НА ОДНОЙ СКАМЬЕ в Афинах сидели будущие: Василий Великий (Василиус Мегасиус), Григорий Богослов (Григориус Теологиус) и Юлиан Отступник. Все учились на хорошо и отлично. У Ленина – Сталина по Закону Божию сплошь пятёрки.
– СНЫ БЫВАЮТ годовые, полугодовые, недельные. А праздничный сон до обеда. «Ляжешь спать до обеда, увидишь во сне бабку и деда».
Много снов, в которых знакомые, уже умершие, зовут куда-то. С собой. Но мне постоянно некогда.
Хороший, думаю, сон: мама сидит на берегу, а я подхожу и начинаю раздеваться, чтобы окунуться.
С маленьким перерывом в три дня видел во сне и Солоухина и Астафьева. Солоухин был в очень потрёпанном сером пальто. Небрит, прикасались друг ко другу щеками, я ощутил жесткую щетину. Ушёл он вниз по широкой лестнице. О чём говорили, не помню.
Астафьева встретил на какой-то платформе, он с кем-то зашёл в станционный буфет. Потом ищу его. Проводнику: «Сколько ещё поезд будет стоять?» – «Да минут пятнадцать». – «Тут едет писатель?» – «Да». Иду в вагон. Плацкартный. Очень тесно, очень плохо освещено. Так и не увидел больше.
Баба Настя: – «Покойники до году слышат. Муж во сне пришёл, говорит: «Я слышу, вы тут ругаетесь?» А Бориса, сына, видела весёлого. Во сне плясал». – «Ничего не просил?» – «Нет. Весёлый».
СДЕЛАЛ ЗАВАЛИНКУ. Сразу стали её разрывать курицы. Петух подолгу стоял, будто их охраняя. Но видно, что думал о чём-то своём, не о них. Кошка лежала на песочке. И щенок грелся. Так им всем тут нравилось. А я завалинку делал для тепла, чтоб зимой снизу не промерзало.
