Мне показали остатки пожарища большого здания. – «Это был ресторан, который назывался «Вдали от любимых жён». Был очень популярным. И его подожгли…, да, именно «любимые жёны». Они и не скрывали, что это они. Ничего им не было: борьба за нравственность».
Поздняя осень, берег пуст. У памятника Новороссийскому десанту женщина с сумкой. Около неё и утки, и чайки, и голуби. Смеётся: «Меня птичницей зовут. В кафе мне собирают пищевые отходы, приношу сюда. Тут и лебеди есть. Что-то сегодня нет. Я занималась орнитологией. Тут и шептуны и крикуны. Да вот же они, летят, увидели кормилицу.
И в самом деле принеслись два чёрных, небольших по размеру, лебедя. С размаху сели на воду, но не близко, поодаль.
– Ничего, приплывут».
Я отошёл, чтоб не боялись. Ветерок, небольшой с утра, разгуливался. Волны усиливались и выносили на берег разный мусор. Будто море само вызвало ветер, чтоб он помог очиститься. Прошёл подальше, ещё больше мусора. Показалось даже, что море просто тошнит от омерзения, и оно отхаркивается, отплёвывается от заразы.
ЖЕНСКАЯ ЛОГИКА. Женщины как евреи, им надо, чтобы о них всё время думали и говорили.
Женской души много в песнях о женской судьбе. Признаётся: «Мне – ненавидеть тебя надо, а я, безумная, люблю». – «Вот она любовь, окаянная». – «Мне не жаль, что я тобой покинута, жаль, что люди много говорят». – «Если я тебя таким придумала, стань таким, как я хочу». – «Я тебя слепила из того, что было, а чего слепила, то и полюбила». – «И скажет: немало я книг прочитала, но нет ещё в книжках про нашу любовь». – «Смотри же, вот ножик булатный, его я недаром взяла». – «Та же удаль, тот же блеск в его глазах, только много седины в его висках. И опять-то я всю ночку не спала…». – «Он клялся и божился со мной одною быть, на дальней на сторонке меня не разлюбить». – «Ох недаром славится русская красавица». – «Пойдём же, пойдём, мой сыночек, пойдём же в наш курень родной, жена там по мужу страдает, детишки там плачут гурьбой». – «Каким ты был, таким ты и остался, но ты и дорог мне такой (пели: но ты мне дорог и такой)». – «Дочка домой под утро пришла, полный подол серебра принесла». – «Но нельзя рябине к дубу перебраться, знать, судьба такая век одной качаться». – «Ой Семёновна, какая бойкая, наверно, выпила пол-литру горького, пол-литру горького, да и зелёного, смотрите, девушки, я изменённая»…
– АНГЕЛЫ НЕБЕСНЫЕ пусть хранят ваш дом, пусть любовь взаимная вечно будет в нём! Сердце пусть наполнится светом и теплом, поздравляем с праздником – светлым Рождеством!
СЕЙЧАС ВОСПИТЫВАЕТСЯ человек на уровне разумного животного. Инстинкты, стадность, выполнение приказов. Культура, как культ света (ур – свет), требует ухода. Грядка сама себя не прополет, картошка сама не окучивается. Теперешние доходы (бизнес по-демократически) основаны на безнравственности. Рэп, рок, хэви-метал – всё для дебилизации. И развитие чудовищной самоуверенности. Нет, встряска нужна.
Музыка – дело государственное. Если в стране менее шестидесяти процентов национальной музыки, нация гибнет безо всякого военного вмешательства. Что поём, такие мы и есть. Музыка родины – иммунитет против нравственной заразы. Демократия клинически глуха к национальной культуре, а часто прямо враждебна ей.
ЖЕЛТО-ЧЁРНЫЕ шмели на красных маках. Гудят, довольные, будто поют.
ИССЛЕДОВАНИЕ ВИКТОРА Шумихина о книге в жизни вятских жителей. Вывод: наиболее читаемые книги в порядке убывания: религиозные, повести и рассказы, исторические, по сельскому хозяйству, по ремёслам.
Беллетристику многие называют «скукоразвлекательной». «Романы мы желаем от нас уничтожить, а взамен их принять из Божьего закона. А романы нам читать времени нет (Сарапульский уезд)». Просят книг, «которые могут пользу приносить в настоящей и будущей жизни».
Да, Виктор Георгиевич, Витя, Господь мне тебя послал в семидесятые годы, и это так было для меня благотворно. И дружны были до твоего ухода. И всегда, когда к папе-маме приезжал, к тебе заходил.
ПРИМЕРНО ЛЕТ ДВАДЦАТЬ подряд на выходе из метро «Щёлковская» зазывалы кричали всегда: «До Иванова! До Иванова! До Иванова!» И так без конца. Иногда присоединяли Кинешму («На Ярославском-то, эх-ма! Встречаю поезд Кинешма»). Чаще кричали однотонно, то есть просто информационно: «До Иванова, до Иванова!» Но иногда зазывалы были и повеселее, и с выдумкой: «А вот с ветерком до города невест! А вот комфортабельно!»
Так и кричали. Годами. И если я, поднимаясь из метро, их не слышал, то вроде и не «Щёлковскую» приехал.
И чего это я вдруг записал? И у «Павелецкой» кричат: «До Липецка! До Ельца!» Но Иваново всех давнее.
А сегодня вышел – нет, не зовут в Иваново, не кричат. Будто и Иванова уже на карте нет. Нет, есть.
Иваново – город, куда я в армии сорвался в самоволку.
А ЧТОБЫ НОГИ не потели, давай-ка дёрнем «Ркацители», хоть либералы нас отпели. С судьбой поэта не шали, прими для здравия шабли. Желудка голосу внемлИ, иль внЕмли, прими мензурочку шабли, не медли!
ВЕЛИКОЕ ДЕЛО ХОР. Какой у тебя голос, таким и пой. Но не громче других, других – не глуши, но и не тише – никто тебя не услышит.
