ГОД РУССКОГО языка, начатый барабанным боем, закончился сокращением часов на преподавание языка. Год культуры закончился сокращением числа сельских библиотек. Чем закончится год литературы, легко представить, судя по открытию. Оно убогое и по текстам и по подбору имён. Для очистки совести пять-шесть классиков, да и те из прошлого, остальные – массовка.
Открытие года русской литературы лучше назвать продолжением пропаганды русскоязычной литературы. Как будто нет в литературе ни Рубцова, ни Распутина, ни Белова. Горышина, Абрамова, Лихоносова, Горбовского не вспомнили. Одни Исаевичи да Бродские. По экрану ползут сплошь русскоязычные фамилии или псевдонимы. Русские помельче шрифтом. А, ладно. Это и от злобы к нам, и от внутреннего понимания нашего превосходства. Ну, какой писатель Гранин? Смешно.
Куняев, которого не могли не пригласить, всё-таки главный редактор самого тиражного толстого журнала: «Я сбежал, не вытерпел». Скворцов: «Меня так посадили, что сбежать не получилось, высидел всю мататату». Меня, слава Богу, не звали, да я бы и не пошёл. Оттого, думаю, и не позвали, знали, что не пойду. То есть это свои не позвали: билеты-то у них были. Вот счастье независимости – не угодить ни вашим, ни нашим.
Из интереса посмотрел немного прямой эфир. Кто это, эти лица? Никого не знаю, а ведь я больше сорока лет в членах СП. Назойливо показывали какую-то тётку. Кто это? Жена: «Ускинова, наверно, или Муринина. Может, какая Донскова» – «А кто они?» – «Писательницы». – «А что пишут?» – «Детективы». – «А-а, детективы, вот что. То есть они-то тётки здоровые, ещё поживут, а детективы их умирают сразу после прочтения, умрут и те, что ещё не написаны». – «Зачем ты так говоришь?» – «Это не я говорю, а история литературы».
– Я ШЁЛ ЧЕРЕЗ людный базар. Осень была на износе. Вдруг бросилось мне в глаза, что дворник метёт, как косит. Разом вспомнилось: в вятских лугах я сено мечу в стога, в летнем хвойном лесу лукошко с малиной несу. И вот я, совсем мальчуган, строгаю из щепки наган. Бегу босиком по стерне, считаю круги на пне… Нам нужно совсем немного, чтоб вспомнить о многом за миг. Дороги, дороги, дороги… Мальчик, мужчина, старик.
КРЕСТНИКУ: Не покидай отца в печали, за мя, за грешного молись. Ты вспомни, как мы сожигали дни жизни. Это была жизнь? Но жизнь земная. Жизнь у Бога ещё нам надо заслужить. И у последнего порога уже не по-земному жить.
– Среди тревог, среди покоя необъяснимо нелегка меня хватает за живое по морю синему тоска. Внезапно вспомню: прилив – отлив. Залив уходит, шумит пролив… Забытой пластинки забитый мотив: настанет прилив и вернётся залив. Забытой картинки избитый сюжет: отливы – приливы, но там меня нет.
ЮРИЙ КУЗНЕЦОВ спросил меня (мы сидели в буфете ЦДЛ): «Ты когда-нибудь купал женщину в шампанском?» – «Нет». – «А чего? С гонорара, если тираж массовый, можно. Всего-то на ванну ящика три». – Поэт помолчал. – «Вообще-то это что-то страшное: голову замочит, волосы мыть, косметика потечёт. И шампанское после неё неохота пить». – «Оставь пару бутылок, всё не выливай». – «Шик не тот. Тут, брат, туфелькой надо из ванны черпать». – Ещё помолчал: «А сколько гусарили. Эта же процедура после того как разгорячатся, то есть все потные, туфля с ноги грязная, у! А дураки поэтам подражают, думают, поэзия. – Юра поднял глаза. – Все обезъяны: и поэты и читатели… И бабы».
ВЕСЬ УЧАСТОК уже был без снега. Уже и кормушку убрал. Но оказалось – рано. Снег зарядил ещё на четыре дня. Такой чистый, нежный, что не утерпел и ещё в нём повалялся. Специально баню топил. Полная луна. Ещё и комета такая огромная стояла, что ждали все чего-то плохого. А я любовался: и её Бог послал.
Утром, в воскресенье, причастился. Проповедь о монашестве. Прежний испуг от нашествия мира в лукавствиях мыслей. И прежняя молитва: «Господи, если ум мой уклоняется в лукавствие мира, то сердце моё да не отойдёт от Тебя».
Птичкам голодно – опять подвесил кормушку, обильно насыпал – чисто выщелкали, даже не видел когда.
Да, вернулась на немножко зима. Ещё, значит, не нагляделся на снег под луной, на деревья в куржаке. Давно не обмерзала борода. Давно не плакал тающими на ресницах тонкими льдинками.
Я ПИЛ МАССАНДРУ на мансарде, быв визави с мадамой Сандрой, забыв про мужа Александра. А он имел ручную панду. Он приобрёл её приватно, стажёром был когда в Уганде. Держал её он за ротондой. Вот взял её он на цугундер, вдобавок прихватил эспандер. Так что ж, выходит – мне кирдык? Попасть на острый панды клык? Ведь эта панда зверовата, привыкла жрать с утра до ночи. Я не её электората. И мне предстать пред панды очи? За что же эти мне напасти – во цвете лет исчезнуть в пасти? И за кого? За эту Сандру? Хотя она и красовата, но черезмерно полновата и неприлично толстовата, и как-то очень мешковата, к тому же даже глуповата. Да, вот я вляпался, ребята. Уж не писать мне палиндромы, не любоваться палисандром, не управлять машиной хондой, и не бывать мне в гастрономе, где только днём купил массандру.
