– …всегда, ныне и присно, и во веки веков, – утвердил отец Владимир, а хор, после паузы, в которую было слышно, как регентша Людмила дала настройку голосом, дружно и громко заявил о себе:
– А-а-ми-и-нь!
Стою в алтаре. Много раз приглашали на службах в алтарь, и всегда я как-то стеснялся: вроде не по чину. Но когда благословляли надеть стихарь, когда подавал кадило, выносил свечу, помогал при причастии, то было чувство, что я нужен.
МОПАССАН: «Мысль становится шире и поднимается выше, когда живёшь один, и тотчас же сужается и сходит с высот, как только снова соприкасается с людьми».
Увы, это так. Хотя какие-то плюсы и есть. Я не монах и мне важно знать, что я не один вот так же о том-то думаю.
ЖЕНЩИНЫ ЧАЩЕ плачут, но дольше потом живут. А вот заявление женщины неплачущей, но тоже долгожительницы: «Заявляю, что все мужские влечения, особенно рыбалка и охота, являются только средством уехать от жены подальше. И напиться. Рыбу же можно и в магазине купить».
На охотах и рыбалках бывают и женщины, но явно не жёны. Чаще не жёны. Посему, когда муж горделиво поглядывает на лосиные или кабаньи рога на даче, то неизвестно, чей он выстрел вспоминает.
ВЕЗЁТ ЛИХОЙ мужчина в галстуке. Чего-то тревожно весел. Машина сильно иностранная, скорость непонятна, так как нет спидометра. Музыка наяривает из всех углов салона, глушит. Водитель танцует левой ногой, ибо правой загнал в пол педаль газа и не выпускает, а руль использует как цыганский бубен, часто в него поколачивая.
Остановились у низкого берега. Степь плавно переходит в море. Водитель задирает штанины. На ногах татуировка. На одной: «Не печалься входя», на другой: «Не радуйся выходя».
Тащит из багажника сумки:
– Ну что? Штрафной одиннадцатилитровый? Пережили голод – переживём изобилие! У меня была работа – по семь-восемь застолий в день. А сегодня вообще везуха – только вы. Сказали: накачай писателей. Рад стараться.
ПАМПЕРСЫ – НАШИ ВРАГИ. Всякое облегчение житейских трудов совсем не обязательно служит на благо нам. Взять хотя бы три примера. Мы, молодые супруги, обзавелись шваброй. Вроде быстрее борешься с пылью. Мама приехала: «Это я лентяйкой зову. Конечно, когда женщина в годах, то понятно. Но ведь молодые себя жалеют, нагибаться не хотят». Также она очень не одобряла наступающие тогда времена памперсов. «Это от лени, это матери ленятся ночью к ребёнку встать. Раньше он, бедный, обмочится, кряхтит, мать чутко спит, сразу встанет, перепеленает, он опять спит. А тут так, бедный, и парится. В синтетике этой. А постирать пелёнки – милое дело». Ещё одно приспособление её удивило – это длинная ложечка для надевания туфель, ботинок. «Опять же, чтоб не нагибаться. А нагибаться надо, спину будешь жалеть, скоро ходить не заможешь. Старики были нас не глупее, поклоны делали, голову склоняли, чтоб кровь не застаивалась».
«СОЛНЫШКО ГЛОТАЕТ» – так мама говорила о младенчике, который сладко и продолжительно зевал и потягивался в своей колыбельке. Очень мама любила деточек. Ещё одно от неё запомнил: «Ребёночка распеленаешь, он к лицу ручку поднесёт и на свои пальчики смотрит. И одной ручкой другую перебирает И видно, что ему радостно. Это ангелы ему на кончиках пальчиков искорки зажигают».
ЧАЙКИ КРАСИВЕЕ ворон, но глупее. Чайки совершенно безсовестно требуют подачки. Шёл по берегу моря, в руках пакет. Они кричат, пикируют, будто знают, что внутри. Нагло требуют. Очень надоедают. Из-за них и прибоя не слышно. Да и тревожно каждый раз, когда они заходят на новый круг и летят ко мне стремительно снижаясь.
А ворона, она идёт впереди меня по песку, иногда оглядываясь, вроде подбадривает не бояться чаек. Я остановился, и она остановилась. Смотрит, как и я, в море. Схватила и отбросила в сторону прутик с моей дороги, опять пошагала. Оглядывается, будто приглашая. И я за ней шагаю.
Чайки, убедясь в моей безполезности для них, отскочили. Я же достаю из пакета булочку, отрываю от края кусочек и бросаю его в направлении вороны. Она видит подаяние, но не кидается к нему, а чинно подходит по песочку. Но вдруг – ворона видит это раньше меня – на хлеб пикирует чайка. Тут ворона резко, с невероятной прытью делает бросок к еде и хватает её. Чайка чуть не хлопается на пустое место, взмывает и возмущённо кричит. Довольная ворона спокойно кушает.
Так мы с ней и доедаем булочку.
Это в Варне. Иду по прибрежному парку. Памятник «Украинским солдатам, освобождавшим Болгарию». Ну и хорошо, что памятник. Только ведь украинцы тогда ещё и советскими были. То есть как надо было написать? «Украинским солдатам, воевавшим в составе Красной армии?»
Ворона моя, как будто тоже чувствуя фальшь в надписи на памятнике, оседлала его и осуждающе каркает. Вверху, покинув море, захватывая ещё и сушу, летают наглые глупые чайки.
