Пятясь к порогу, южные люди обиженно кричали:
– Как это нэ купишь? Нэ все такие, как ты? Ты посмотри: за рубэж кто едет? Русские дэвушки! Кто раздевается по телевизору – вах! Разве грузинки? Нет! Ваши раздеваются!
– У проституток национальности нет! – кричала Прасковья Ивановна, замахиваясь ухватом почему-то не на гостей, а на мужа. – А русских ты золотом осыпь – не купишь!
– Плохо знаешь свой народ, тётка, – сказали уходящие гости.
Наступил день первого суда. Наступил день и второго суда. Наступить-то они наступили, да судов не было, не являлся Георгий, записки посылал о плохом здоровье. С печатью записки.
Перед третьим судом пришел к старикам его адвокат. Представился честь по чести, портфель расстегнул, бумаги достал.
– Очень, очень большой человек Георгий в Костроме, очень нужный, помогает к рынку переходить, нельзя его огорчать. Будет у него судимость – доверия не будет ему от партнёров. А не будет доверия – долго к вам рыночные отношения не придут.
– А и пусть сто лет не приходят! – с чувством сказала Прасковья Ивановна. – Такой рынок только ворью на пользу. Ты посмотри, сынок, – Прасковья Ивановна при обращении учла возраст адвоката, – внимательно посмотри, кто на рынок ходит, кто там торгует, посмотри.
– Любой процесс имеет издержки, – терпеливо объяснил адвокат, – но нам не нужны миллионеры, как часто повторяет президент, нам нужны миллионы собственников, и необходимо помогать процессу, а вы своей неуступчивостью…
– Эти рыночники в гроб вгонят и заставят за это спасибо сказать! – разбушевалась Прасковья Ивановна. – Кооператоры! По лицу бьют с размаху, и они же хорошие. Пьянь цивилизованная! Русских женщин явились подкупать! И ты, сынок, небось не нас взялся защищать, а денежный мешок, иди, иди. Стой! Чем это Георгий болен? Давай я его вылечу, бить человека – так он здоровый, а до суда на «Волге» доехать – так он больной. Голодный, может? Лепёшку ему передать?
Южные люди зашли с другого конца.
Подстерегли Николая Михайловича у той же злополучной столовой, где и произошел конфликт. Столовая уже закрывалась, но не было проблем для темпераментных мужчин – всё появилось. Николай Михайлович упирался на совесть: он же понимал, что не за так угощают. Но в отличие от супруги не было уже в нём злости на Георгия, да и время прошло, да и так душевно упрашивали эти кацо или ара, как их звали в Костроме.
Душевные оказались ребята. Выжали слезу и из себя, и из Николая Михайловича. Такая у них тяжелая жизнь, такая тяжелая, вай, не жизнь, смерть лучше! Гвоздику везешь, мимозу везёшь – вянет. Шоферу дай, летчику дай, снова и везде дай и дай. Покупатель, вах, несознательный покупатель, кричит: дорого, а как продать дёшево, когда квартирной хозяйке заплати, на рынке за место заплати, за хранение отдай, от милиции откупись, вай, лучше умереть. А персики везешь, а? Персики – дорогой, мгновенный товар, недельный товар, погибает товар, падает цена, а рядом узбек, у него дыня, идут к узбеку, а! Деньги несли за персик, отдают за дыню, вай!
И Николая Михайловича жалели, и всех костромичей: мало у них денег, беда как мало, не берут по пять килограммов, все больше по полкило, а полкило взвесить труднее – гирь нет, кругом беда.
И про Георгия много говорили: хороший человек Георгий, детей много, надо кормить, одевать, каждому при выходе в жизнь машину, а какая нынче молодежь? Лучше не говорить, какая, вот какая. Комсомольский возраст теперь иномарки любит очень, «жигули» не хотят, давай им «медресес», «месердес» им давай, вах. Нагляделись американского кино – ой, тяжело Георгию.
Также они сообщили Николаю Михайловичу под страшным секретом, что у Георгия в Костроме очень большая любовь, ой, какая большая, больше Казбека, вот какая любовь у Георгия к русской костромской девушке. Всё к её ногам швыряет Георгий, отрывает – ой, горе! – от сыновей и дочерей. Пожалей, дорогой, Георгия, забери заявление из суда. Георгий, дорогой, это Георгий, а не какой-то азиат. Азиатам не верь, кавказцам верь!
А Николаю Михайловичу уже было все равно, что азиат, что Георгий.
– Хорошие вы парни, – говорил он. – Да я-то что, да ведь жена. Вот ведь как…
В конце встречи Николая Михайловича спросили, любит ли он Кавказ. Николай Михайлович искренне отвечал, что да, любит, имея в виду наиболее доступный, по его средствам, дешевый портвейн «Кавказ». Ой, как стали плеваться южные люди при таком известии!
– Такой «Кавказ» нэнавидь! – кричали Николаю Михайловичу. – Люби природный Кавказ, снежные вершины, орлы! Люби Кавказ, как его Михаил любил Лермонтов, только так, дорогой. А портвейн забудь, мы тебе будем бочками «Напареули», «Цинандали», «Киндзмараули», все любимые напитки Сталина будешь пить, шашлык будешь кушать, чохохбили и хинкали кушать будешь, с утра и до позднего вечера, и ночью даже тоже будешь кушать, только забери заявление на Георгия, ай, забери, не губи человека!
Утром, не дожидаясь утренней политбеседы жены, Николай Михайлович сказал:
