Но уж особенно гадил Вольтер. И как же они все, эти протестанты, были обезбожены. И до сих пор это длится, длится их самоуверенность в своей правоте. Свобода обезбоженного человека делает его животным.
Не сердись, милая Европа, множество раз бывал я в тебе. И хотелось мне одного – скорее из тебя уехать. Живи без меня, без русского, живи. Ты с лёгкостью без меня обходишься. Так ведь и я без тебя. Но так вас жалко.
Сидим с переводчиком на берегу Сены. Собор Парижской Богоматери. Гюго, Стендаль, Мопассан, Роллан – все тут бывали-живали. И русских много. Но переводчик говорит не о них: «Тут, рядом, улица путан». – «Это проститутки?» – «Вам интересно? Идёмте».
ВСЯКИЕ БЫЛИ ДЕВИЗЫ: «Я знаю, что я ничего не знаю», или: «Знания умножают скорбь». Оба девиза честные, но лучше было бы говорить: «Я знаю, что я умру». Более того: «Я знаю, что я начал умирать с первым моим криком, когда вышел из материнского лона и, в ужасе от предстоящей жизни, закричал».
А главный девиз: «Я знаю, что моя душа безсмертна, что я не умру, и это счастье». И тут же: «Я знаю, что отвечу за каждый день моей жизни».
ОЧЕНЬ ПОЛЮБИЛСЯ любителям умной болтовни сборник «Вехи», было о чём поговорить. Вроде все знали о близких катастрофах, знали даже, как их преодолеть. А жизнь опередила. «Ах, мы так не хотели, всё надо было делать не так!». В 70–80‑е «Вехи» вновь пришли в Россию. Очень читались. Поговорили, вроде поумнели. Но лёгкость, с которой разврат и похабщина завладели вскоре книжным рынком, была устрашающей. Вроде бы вслед за Лосским, Бердяевым, Франком, отцами Сергием Булгаковым и Павлом Флоренским выступили и Бахтин, и Лосев, и Кожинов, и Михайлов, Палиевский, Ланщиков, Семанов, Петелин, Селезнёв и много теперешних современников. И очень-очень толковые, мне с ними не тягаться. Мысль в том, что они все несомненно любили Россию, но что же она так быстро рухнула? Ответ: были невоцерковлены – и это ослабило действие их сочинений. Хотя несомненно хорошо относились к Православию. Умственно понимали его необходимость для России. Много же духовного чтения читали. Свидетельствую, вспоминая разговоры с ними.
Отпевали Кожинова рядом с его домом в церкви Симеона Столпника. Батюшка, надгробное слово: «Я всегда знал, что в приходе живёт такой великий мыслитель. Но как жаль, что не сам он пришел в церковь, а его принесли».
ПОЭТ: Весь мир хотел со мною выпить, но тем же миром весь я выпит.
СЛЫШАЛ В СУРГУТЕ: Переходили по льду. Женщина поскользнулась. Ребёнок в свёртке упал в расщелину. Чукча привязал свою собаку за хвост, опустил на верёвке. Собака зубами ухватила свёрток, и чукча её вытащил обратно со спасенным ребёнком.
РЕВОЛЮЦИЮ ГОТОВЯТ провокаторы, заражая общество недовольством к властям, мечтами о хорошей жизни, неприятием бедности. Честные, восприимчивые свершают революцию, искренне думая, что делают доброе дело. А плодами революции пользуются сволочи.
В ЯПОНИИ ОЧЕНЬ хотел побывать на могиле Акутагавы Рюноске. Оказалось, трудно. Помогла переводчица, влюблённая в Распутина (а есть ли хоть одна женщина, не влюблённая в него?), она со мною бегом-бегом отыскала аллею, по которой мы достигли могилы великого прозаика. Ещё на том кладбище могила разведчика Рихарда Зорге.
ВСПОМИНАЮ ЯПОНИЮ. Холодная Фудзи в тумане, озеро Бива мерцает. Трёцветная кошка в Киото сидит у витрины, за которой в прозрачных кристаллах резвятся робото-рыбы. Они несъедобны, но как же прекрасны. И манекены – бывшие люди – шли мимо, да так и застыли, на рыб заглядевшись.
Высоченные стены домов, и солнца не видно. Вот оно впереди, поспешу, обогреюсь. Подбежал – не оно, лишь его отраженье в огромном стекле небоскрёба.
В парке бродят олени и бегают белки, и прекрасная девушка спит на скамейке у пруда. Ухожу и мечтаю, что девушке взгляд мой приснится.
Старый монах с диктофоном сказал мне: «Разве дверь разбирает, кто ею проходит, разве лифт различает, кому помогает подняться? Дверью стань, помогая пройти в свою душу, лифтом стань, помогая занять верхотуру.
Чай прекрасные руки Като разливают. Кроме русского знает Като остальные, но разве не внятен язык моих взглядов?
Наступает обряд любованья луною, ведь и я с малых лет на неё любовался. Вот, желтея, выходит командовать небом. Неужели весь свет на востоке оставит? Неужели в России ненастье?
Кто о горе своём вам расскажет с улыбкой? Японец. Но рыданья Като нарушают традицию эту: «Русский, ты уезжаешь, останься!» – «О, Като, плохо жить без тебя, но мне без России не выжить».
Улетаю на запад, и то ли бегу от рассвета, то ли вместе с собою его увлекаю в Россию.
ИМЕННО ЕВРЕИ баловались переделкой известных строк, напоминая опять же о своей суровой доле. Но я, например, никогда не считал синонимами слова: «жид» и «еврей».
– «Выстрел грянет, ворон кружит, твой дружок в бурьяне не живой ли жид?» – Или: «Над страной весенний ветер веет, с каждым днём всё радостнее жид».
Это я в ЦДЛ слыхивал, эти хохмочки. Ещё меня поражало, что писатели евреи (конечно, далеко не все) сильно и грязно матерились. Может быть, считали, что это очень народно?
