Он подытоживает: «Некогда христиане горячим и смелым исповеданием своей веры обращали в христианство даже самых жесточайших гонителей своих. Теперь же мы видим на Востоке противоположное этому явление: восточные христиане в бесчисленном множестве обращаются в магометанство». Если мы примем эту точку зрения, то становится ясным, почему среди Константинопольских патриархов крайне редко встречались униаты[995].
Вторым противником унии выступали, конечно, Германские императоры и другие европейские монархи. Очевидно, при воссоединении Церквей политическая зависимость Римских епископов от них резко уменьшалась (пусть даже только гипотетически), если вообще могла сохраниться. А это означало полное поражение в правах самих европейских государей, жаждавших сохранить за собой тот титул, который некогда получил из рук Римского епископа Карл Великий (769—814). Германцы также трепетно относились к имперской идее, собравшей некогда воедино их нацию, и совершенно не желали стать «простыми» королями.
Другое дело – попытаться подчинить Восточную церковь Римскому престолу, что автоматически означало бы распространение власти Германского императора на всю территорию бывшей Священной Римской империи. Но этого никогда не позволили бы сделать Византийские василевсы. Да и сам по себе такой ход требовал тщательного расчета, поскольку приводил к войне с могущественными османами. И все же германцы, конечно, склонялись ко второму варианту развития событий, т.е. варианту подчинения Константинополя Риму.
Совокупно эти обстоятельства привели к тому, что дело унии рассыпалось буквально на глазах. Постоянное наращивание объема обязательств, безумные гарантии, которые требовала Апостольская кафедра от деморализованных турецкими нападениями византийцев, отсутствие реальной военной помощи от Запада и, в лучшем случае, индифферентная позиция клира Восточной церкви к союзу с Римом – все это превращало в пыль любые униальные начинания Византийских императоров.
Это было тем более печально, что никакой альтернативы в получении помощи против османов у Византии не было, в чем император Иоанн VIII Палеолог открыто признался в доверительном разговоре с восточными епископами во Флоренции. «Не я первым начал вести эти переговоры, но вспомните, что отец мой, покойный император, послал блаженнейшего Иоанна в Италию, чтобы начать столь великое дело. Вы все хорошо знаете моего отца, и его исключительный ум, и его деяния. Он не только был лучшим из философов, но также и тончайшим толкователем догматов Церкви. Его собеседником и союзником был патриарх Евфимий, поистине исполненный добродетелями муж, точнейший в богословии. И столь великие и выдающие мужи не просто думали об этом деле единения, но начали его и стремились его завершить. Но время было неподходящим. Они оставили дело соединения Церквей нам в наследство, и мы все наши силы употребили на это дело. С этим сознанием я и патриарх всех вас собрали; и мы вместе прибыли сюда. Но вот время идет, а мы еще ничего не сделали. Не забывайте о нашем общем доме, что он в великой опасности, в кольце нечестия, а если чтото произойдет, то, думаю, страшнее этого трудно себе чтолибо представить. Утверждаю, что гонения будут гораздо худшими, чем при Диоклетиане или Максимилиане. Поэтому оставим наши прения и споры, найдем какоенибудь средство, как осуществить соединение Церквей, и этим удовольствуемся»[996]. Едва ли царь был услышан…
Мероприятие, могущее стать спасительным не только для Церкви, но и самой христианской цивилизации – османы очень боялись соединения военных сил Византии и Запада, – все более и более теряло в цене в глазах греков и латинян. Даже самые крайние униаты из византийцев не допускали мысли о возможности подчинения папе, тем более без соборного обсуждения догматических и обрядовых вопросов. И уже потому средний византиец изначально не доверял Собору, который потенциально мог сохранить за ним лишь часть богослужебной практики и традиций[997]. Конечно, при таких условиях никакая уния не имела шансов реализоваться, несмотря на титанические усилия Византийских василевсов.
«Императоры, вступившие на путь унии, могли утешать себя старой доктриной императораантилатинянина Феодора II Ласкариса о том, что Римский царь есть государь всех христиан и возвышается над спорящими архиереями как верховный арбитр. В действительности же уния означала союз с папой, который ставил себя выше всех царей. Это было ударом не только по ортодоксии, но и по имперской идее. Папы притязали на ту самую роль верховного арбитра, которую усвоили Византийские императоры. Флорентийская уния все же имела характер не безоговорочной капитуляции греков, но компромисса, иногда достаточно размытого. Униаты во главе с императорами сохраняли призрак независимости и призрачную надежду, что все еще можно будет обратить в свою пользу. 1453 год покончил с этими призраками, сделав призрачной саму унию»[998].
