Сложность момента хорошо иллюстрирует следующая история. Когда патриарх был найден мертвым в своей комнате, греческие епископы неожиданно для себя обнаружили рядом с его телом краткую грамоту, своего рода духовное завещание почившего архиерея. В ней патриарх открыто написал, что исповедует ту веру, которую излагает Ветхий Рим, признает «Святого Отца Отцев, Высшего Понтифика и Представителя Господа нашего Иисуса Христа, Римского папу», а также «чистилище». Документ был подписан 9 июня 1439 г., т.е. днем смерти Иосифа. Правда, у греческой делегации сразу же возникли сомнения в подлинности этого завещания, и его понемногу «оттерли» в сторону. Но, безусловно, император не мог не считаться с тем фактом, что покойный патриарх, если не будет документально доказано обратное, уже высказал свое авторитетное мнение по предмету соборных споров[1081].
Не желая полностью принимать латинскую редакцию, он тем не менее видел, что запас прочности его делегации уже близок к нулю. Денег не было, папа откровенно не выплачивал восточным епископам содержания, уезжать было невозможно без соединительной формулы, а Виссарион Никейский и Исидор Московский ежедневно стояли за плечами василевса, убеждая царя в истинности латинских формулировок.
Когда Евгений IV, почувствовавший момент перелома, сообщил Иоанну VIII Палеологу, какие военные средства готов выделить для помощи Византии, все сомнения царя исчезли. Он дал согласие на подписание унии в латинской редакции. Помимо этого, понтифик обещал обязать всех западных паломников в Иерусалиме посещать Константинополь – прекрасный источник дохода для государственной казны. Святитель Марк сидел молча, никак не комментируя события[1082].
13 июня император вновь собрал у себя епископов для обсуждения пунктов, предложенных латинянами, но опять единой позиции сформировать не удалось. А потому уже на следующий день он вместе с братом Димитрием явился к Евгению IV и завил, что уния невозможна. В ответ папа направил грекам «Chartula», которую по его поручению должны были прокомментировать Иоанн Рагузский и будущий Великий инквизитор Испании Томас Торквемада (1420—1498). Содержание, однако, этого документа и тон были настолько безапелляционными, что все греки, включая императора, почувствовали себя оскорбленными и решительно не захотели его подписывать. Особенно поразило всех то, что в понимании латинян император не имел никаких прерогатив по созыву Вселенских Соборов, эти полномочия признавались лишь за Римским епископом. Таким образом, василевс полностью исключался из церковного управления, что совершенно упраздняло старые «симфонические» традиции Византии[1083].
Тем не менее не все было потеряно. Подготовили еще один проект соборного определения, где хотя папа и был признан «наивысшим архиереем и властителем, представителем и викарием Христа, пастырем и учителем всех христиан», но тут же оговаривалось, что его власть не должна нарушать прерогативы и права восточных патриархов. Остальные вопросы также имели вполне компромиссный вид.
Однако в заключительном виде текст документа включал в себя главное, чего добивались латиняне: Filioque и главенство папы в Кафолической Церкви. В частности, в соборном оросе говорится: «Святая Апостольская кафедра и Римский архиерей есть преемник блаженного Петра, главы апостолов, и есть истинный местоблюститель Христов и всей Церкви глава и всех христиан отец и учитель. И ему во блаженном Петре передана Господом Иисусом Христом полная власть пастырствовать и направлять и окормлять Вселенскую Церковь».
Как видим, властные полномочия папы оказались расширенными в сравнении с первоначальным проектом акта. Зато в документе говорилось о возобновлении старого порядка, переданного в канонах, «прочих достопочтенных патриархов»: чтобы Константинопольский был признан вторым после Рима, Александрийский – третьим, Антиохийский – четвертым, Иерусалимский – пятым при сохранении всех их прав и привилегий[1084]. Греки категорично потребовали записать, что папа не вправе созывать Вселенские Соборы без императора, а также допустили его суд над Константинопольским патриархом лишь при условии, что понтифик прибудет для этого в столицу Византии[1085].
В виде компромисса латиняне опустили «чистилище», заявив лишь об «очистительных страданиях», согласились с тем, что квасной хлеб и опресноки одинаково допустимы, лишь бы пеклись из пшеницы[1086].
И вновь неожиданно для византийцев в последнюю минуту папа едва не сорвал унию. Когда дело дошло до утверждения соборных актов, латиняне потребовали поставить имя понтифика раньше императора. Царь напомнил, что созыв Вселенского Собора всегда являлся прерогативой Римских императоров, но папские легаты возражали, что это – первый Собор из всех Вселенских, на котором апостолик присутствовал лично. А потому, дескать, его имя должно быть впереди.
