Палеолог заметил, что хотя, конечно, деньги на «командировку» в Италию византийцам дал папа, но без царского разрешения или приказа ни один восточный патриарх и епископ никогда не прибыл бы сюда. Увы, папа оставался непреклонным, и императору пришлось уступить. Трудно не заметить, что за счет таких небольших, но крайне обидных для византийского сознания «побед» Римский престол убивал существо примирительного процесса, раздувая огонь из искры[1087].
Когда дело дошло до подписания соборного акта, выяснилось, что несколько греческих архиереев тайно покинули Флоренцию, а св. Марк Эфесский заявил: «Подписывать не буду, что бы мне за это ни было!» Но 6 июля 1439 г. понтифик и 40 латинских прелатов подписали акт. С греческой стороны его подписал император и 18 архиереев (из 27), а так же монахи Афонской Лавры и Ватопедского монастыря. Не подписали документ св. Марк Эфесский, Исаия Ставропольский, монах Георгий, представлявший Грузинскую церковь, и Дионисий Сардский. Виссарион Никейский подписался дважды – за себя и своего учителя Мануила Хрисокока; всего 33 подписи[1088].
Документ был представлен папе, которого крайне разочаровало отсутствие подписи св. Марка Эфесского. Он даже потребовал от василевса наказать Святителя, но тот в ответ заметил, что не дело папы судить восточных архиереев, у которых есть император.
Уния была заключена, и оценка ее не так однозначна, как это зачастую пытаются представить. Учтем несколько важных обстоятельств. Никоим образом унию нельзя считать капитуляцией византийцев перед латинянами. С точки зрения церковных полномочий права папы, задокументированные на Соборе, в действительности выглядят не столь внушительно. Хотя понтифик и признан главой Кафолической Церкви, но император назван «его сыном», что свидетельствует о сохранении традиционных полномочий Римского царя в Восточной церкви и значительно микширует главенство понтифика[1089].
Большое значение имеют также и некоторые другие обстоятельства. Хотя римская богослужебная практика уже считалась не просто «образцовой», а единственно возможной, латиняне согласились признать равнозначной ей и греческую. Отказ от определения «чистилища» в том виде, как его исповедовала Римская церковь, также являлся немалой уступкой грекам. С точки зрения канонического права признание второго места Константинопольского патриарха вслед за Римом явилось большой победой Восточной церкви и ставило окончательную точку на споре о II Вселенском Соборе и 28м правиле Халкидона. Вслед за чем автоматически отзывались все анафематствования, наложенные в свое время латинянами на греков изза «воровства чести».
Формулировка относительно исхождения Святого Духа от Сына также была дана в максимально осторожных выражениях: «Мы объявляем, что выражения Учителей и Отцов, утверждающих, что Дух Святой происходит от Отца через Сына, надлежит понимать в том смысле, что Сын также является Виновником, как говорят греки, и что Он – Начало существования Духа Святого, именно в том же смысле, как и Отец, как говорят латиняне. И поскольку все, что имеет Отец, Сам Отец дал Своему Единородному Сыну, кроме свойства быть Отцом, то и самое свойство, что Дух Святой происходит от Сына, Сын присносущно имеет от Отца, от Которого также присносущно рожден».
Компромиссный характер унии проявился и в следующем интересном моменте: когда папа Евгений IV предложил императору своего кандидата на вдовствующую Константинопольскую кафедру, царь резко возразил, что выбор столичного патриарха не входит в компетенцию понтифика[1090].
Поэтому справедливо суждение, что ФеррароФлорентийский собор был в значительной степени результатом двустороннего компромисса, к которому так стремился император Иоанн VIII Палеолог. И если бы не последующие трагические события, а также непоследовательность Рима в деле реализации унии, ее судьба могла быть гораздо перспективнее[1091].
Но в то же время уния являла образец компромисса не вполне адекватного: очевидно, византийцы оказались куда уступчивее, чем латиняне. Понятно, что в условиях еще не прекратившегося «Великого раскола» Западной церкви папа Евгений IV очень желал закрепить в догматах настоящего, как ему казалось, Вселенского Собора, свое главенство. В глазах всего Запада подписи восточных епископов и Византийского императора под этим каноном казались гораздо внушительнее, чем просто латинских архиереев. Но следует помнить, что догмат о папской власти в таких широких пределах, как он был сформулирован в ФеррароФлорентийском оросе, не был еще утвержден даже в самой Западной церкви[1092].
