Ей из того времени известий ждать не от кого. Что там, улицу их в Бежице, пожалуй, не отыщет уже. Дом-то понятно не уцелел, он тогда уже набок заваливался. Улица была немощеная, кривая, поросшая по обочинам высокой злой крапивой, которая в детстве казалась дремучим лесом. Здесь жили рабочие рельсопрокатного завода, кому хватило сил завести хоть какой-то свой домишко. Весной и осенью улица тонула в грязи, зимой — в снегу. Домики жались друг к другу тесно, словно им тоже было холодно. А как звалась та улица? Не вспомнить. Да пожалуй, она и не знала. Для чего знать, если тебе и так все знакомо, до перекрестка, где начинается мостовая, до соседней большой улицы, где дома двухэтажные и стоит городовой.
А кино, наверное, больше для гражданских лиц снималось, хотя военных в зале было порядочно. Человеку, который врага видал вблизи, смотреть на этих киношных немцев резону, на взгляд Раисы, никакого не было. Все одно не похожи. Интересно, насколько тяжко артистам их играть? Ладно, когда в фильме про революцию каких-нибудь царских жандармов. Царя свергли давно. А немцы, настоящие, вот они. В стольки-то километрах. И мин в море как клецек! Фильм не понравился. Разве что последняя крошечная серия смешная, где Наполеон телеграмму Гитлеру шлет, не советую мол идти с Россией воевать, меня разбили, и тебя разобьют. Но лучше бы просто показали что-то хорошее, довоенное. “Юность Максима”, например. Раиса очень любила этот фильм. Особенно потому, что у старого революционера там фамилия Поливанов.
Она впервые поймала себя на мысли, что очень четко разделяет, где гражданские, где военные и к первым себя уже не относит. Хотя в званиях, есть такая беда, путается. Так что, и ко вторым себя причислять рановато…
Не думал Алексей Петрович, что вот так придется получить последнюю весточку. Не ждал, давно не ждал уже, с тех пор, как расстались в начале 1917 года. Нехорошо расстались, шумно. Если бы у их семейства был свой девиз, то профессор Петр Васильевич Огнев не задумываясь начертал бы: «Вне политики». Искренне и глубоко влюбленный в свое дело и уважавший науку, отец казалось и слышать ничего не хотел о том, что происходит за пределами его кабинета. Уход среднего сына в Красную Армию он не одобрял столь же горячо, как то, что младший, семнадцатилетний юнкер Сергей Огнев примкнул к белым. Не на том, нет, не на том должны были строить жизнь его отпрыски. Прежде врачей в их роду не было, отец мечтал, что с него начнется новая медицинская династия. Но на медицинский факультет поступил только средний сын, старший выбрал, вопреки отцовской воле, военное училище, за ним и младший потянулся — и чем, спрашивается, это кончилось? В памяти детства остались горячие споры старшего брата с отцом. Их голоса были слышны на всю квартиру, в запальчивости Петр Васильевич срывался на крик, голос у него был зычный, лекторский, стены кабинета не могли его заглушить.
Последнее письмо от отца Алексей получил уже в начале восемнадцатого года. Чудом долетело оно из Москвы, куда он, уже будучи в армии, никак не мог теперь вырваться даже на день. Писал сумбурно, второпях, совсем это было на него не похоже. А вести сообщал тяжкие. Умерла мать… Не выдержало сердце. На улицах Москвы, писал отец, творится черт-те-что, и если это война, то он категорически не понимает такой войны, а если нет — то “куда смотрят те, кто зовет себя теперь властью?”
Вернувшись ненадолго в Москву еще через полгода, Алексей нашел их квартиру на Остоженке занятой другими жильцами. Они ничего не знали об отце. С трудом удалось выяснить, что еще в декабре семнадцатого он собрал вещи и уехал, куда — неизвестно. И оставалось неизвестным до сего дня, пока не отыскалась вот эта, теперь уже точно последняя весточка от отца здесь, в Крыму, посреди новой войны, не похожей ни на одну их тех, которые он сам успел пережить к сорока пяти годам.
А Сережка, младший, погиб на Дону. Документы убитого добровольца, подпоручика Сергея Огнева ему показали, спросили, «не родственник ли?». Ответил, что нет, и никто переспрашивать не стал. Будь брат жив, Алексей боролся бы за него до последнего. Но мертвому ничем не поможешь. А ни бдительности, ни, тем более, сочувствия настолько не хотелось, что хоть из кожи вон… И сейчас не хочется. Как хорошо, что Раиса молчит…
После кинозала вечерний свет показался слишком ярким, аж глаза заслезились. Нет, не вовремя навестили воспоминания, совсем не вовремя. И не его одного, как видно. Вон, как товарищ Рая в лице переменилась, когда их на ту барахолку занесло. Сколько ей тогда было, в Гражданскую? Беспомощная маленькая девочка. “Горе же будет в те дни беременным и питающим сосцами”. Детям тоже…
В память пришел последний их мирный вечер в Крыму. “Не горит, но тлеет и дымится”. Тлел-то, как оказалось, запальный шнур!
“Это наш дом. Я еще помню, как мы его строили. За него отец наш с Володькой погиб. Этот дом мы будем защищать”, - так она говорила.
