На Приморском бульваре в окнах новые, не окрашенные еще рамы. Кое-где вместо стекол фанера. А где стекло, там красуются накрест полосы белой бумаги. Все окна в городе так зачеркнуты. Виднеются за ними темные шторы — светомаскировка. На крышах наблюдательные вышки. В одном из дворов — настоящие учения, инструктор показывает, как правильно ухватить щипцами зажигательную бомбу перед тем, как гасить ее в ведре с песком, а несколько пожилых женщин да пара подростков его внимательно слушают. А детей почти не видать на улицах, до того мало их стало. Да и вообще гражданских заметно меньше. У витрин магазинов штабелями сложены мешки с песком. На улицах роют щели и убежища. Только море прежнее. И чайки. Чайкам нет дела до войны.
Вот он, памятник погибшим кораблям. У него Раиса летом фотографировалась. Только этой отметины на колонне точно не было!
— Бомба попала? — спросила она.
— Нет, корабельная мина, — Алексей Петрович нахмурился, будто вспомнив что-то. — Сначала немцы их сбрасывали на парашютах. У берега было мелко и она взорвалась сразу. Это в первый день еще случилось, двадцать второго июня.
И еще одна перемена — исчезли рыбаки с набережной, что прежде сидели с удочками на радость окрестным кошкам. Ни одного. Ходит комендантский патруль с красными повязками. У причала — военные корабли. Раиса в них не понимает, но товарищ профессор объяснил, что минные тральщики. Все-то знает Алексей Петрович.
«Я, считай, целый год уже в Крыму. Тут любой запомнит».
— А почему там флаг такой маленький? — спросила она, разглядывая стоящие на рейде корабли. И тут же смутилась, что так по-детски звучит ее вопрос. Будто она тоже как пионерка на экскурсии. Но ведь непонятно: вдалеке огромный военный транспорт и такой маленький флаг, несерьезный совершенно. Портовый кран опускает на палубу большие зеленые ящики.
— Это сигнальный. “Н”. Означает «Гружу боеприпасы». Ну не “Веду огонь” же… — опять хмурится командир. Глаза строго сощурились, сейчас они не синие, а стальные.
— Хотел бы я знать, куда их везут? Надеюсь, что в Одессу, — произнес Алексей Петрович, не отрывая взгляд от корабля, — но боюсь, что в Поти.
— Но зачем сейчас что-то отсюда — и в Поти увозить?
— А в том пускай Ставка ВГК разбирается. Или как бы не Особый отдел…
Первое, что сделали в городе — нашли почту. Письмо в Свердловскую область, брату, Раиса еще накануне сочинила. Пусть знает, что у нее теперь номер полевой почты есть, не тратит время на поиски в Белых Берегах. Понятно, что наверняка он сам уже в армии, но другого адреса сейчас все одно не сыскать. Только бы догадался сам на адрес лесничества своего хоть что-то прислать…
У почты внезапно открылась Раисе еще одна примета войны. Узкую улочку и три переулка полностью запрудил внезапно возникший рынок-барахолка. Странный был это торг, на привычные базары и базарчики ни разу не похожий. Будто какая-то злая сила вывернула наизнанку человеческое жилье, как мешок. И все из него высыпала наружу, на выщербленную мостовую, под ноги прохожим. Продавали вещи, в основном одежду. Или что-то громоздкое, крупное, некогда делавшее дом уютным, а теперь вдруг — совершенно ненужный и лишний груз. Продавали, порой не торгуясь, или меняли на продукты, охотнее всего — на консервы и соль. И те, кто продавал, в основном торговать не умели. Молодая женщина в легких летних туфельках на каблуке прижимала к груди мужской костюм на плечиках. Робко заглядывала в глаза прохожим. Мужчина средних лет принес торшер с желтым шелковым абажуром с бахромой и патефон. Завел, желая показать, что работает. И над толпой поплыли первые такты медленной, курортной, совершенно сейчас неуместной песни:
В парке Чаир распускаются розы,
В парке Чаир расцветает миндаль.
Мелькали среди торгующих какие-то мутные личности, деловито-цепкие, вертели в руках костюмы и платья, говорили быстро и напористо, забирая добро из рук оцепеневших хозяев. Спекулянт — такая же примета любого бедствия, и войны, и голода, как вошь.
Видала когда-то Раиса такие барахолки. Еще и раза в два побольше, где купить можно было не только патефон, но и револьвер, если знать, у кого. Помнила, как до хрипоты торговались там за каждую тряпку, как кружилась голова от голода, особенно, когда долетал запах выпечки с лотка какой-нибудь торговки. И ее визгливую брань, когда два-три беспризорника с налету толкали лотошницу, чтобы та пошатнулась и выронила хотя бы часть товара. А дальше — на хапок, с мостовой, и бежать, на десятую улицу, кружным путем, лишь бы не догнали. Дожевать на ходу, чтобы если даже догонят — не отняли. Так можно прожить еще день. Есть хотелось почти постоянно. И страх, что еды не хватит, после долго не уходил… В детдоме многие прятали про запас сухари, оставляли корочки с обеда. Привычка.
— Как при НЭПе, — она качнула головой, гоня воспоминания. — Только что беспризорников нет.
— И не будет, — Алексей Петрович только взглянул на нее и Раисе показалось на минуту — все понял. — Пока мы живы — не будет.
