Темнело действительно быстро, в последнюю минуту успели. И впрямь “свет выключили”.
— Саперную бы роту да хоть полсуток времени, — вздохнул Алексей Петрович, — в котлованы палатки поставить. А то степь ровная, от осколков защиты никакой. И на зенитки надежды мало, не хватает их… Ну, ладно, что сдали, с тем и играем. Щели… Утром выкопаем. При фонарях больше светомаскировку нарушим, чем накопаем. Но начать — с рассветом.
— Есть с рассветом! — Астахов неумело откозырял, — А про маскировку я тоже думал. Хотя бы камышом палатки прикрыть, рядом в балке он… А то попадем с утра как… — он оглянулся на Елену Николаевну и не стал уточнять, как что и куда.
Ужинали, пока раненых нет, и нет навеса у полевой кухни, в одной из палаток. И там шутивший про свет человек снял стеганку, и стало видно, что на рукаве у него звезда, а в петлицах — по две шпалы. Это и был тот самый комиссар, товарищ Гервер.
Первым вечером на новом месте показалось Раисе, что попала она в гости в большое, очень шумное потому, но дружное семейство. Почти все из комначсостава, кроме нее, знали друг друга еще до войны, а кто не знал, успели познакомиться, пока обустраивались и беседовали сейчас как старые приятели. Алексей Петрович и командир похоже еще с финской войны знакомы, да как бы не раньше, Астахов с комиссаром земляки, оба балаклавские.
Комиссар, он же политрук, и по хозчасти немного, товарищ и впрямь приметный. Не молод уже, тяжелый, полноватый, но подвижный и деятельный, с непривычной для уха фамилией, да еще немецкой — Гервер, Рихард Яковлевич. Но те, что сейчас на Перекоп прут, ему, потомку остзейских немцев, понятное дело, даже не двоюродные, как сам выразился. У товарища Гервера от предков одна фамилия и осталась, знай язык — был бы военным переводчиком или в разведке. Но не подошел.
— Что же поделать, разведчиков в нашем семействе не было, и видно, со мною их не прибавится. Вот революционеры, те были. Кого-то из моих пращуров казнили при Александре II — народоволец. Искал перед войной хоть что-то о нем, не успел.
Последним к ужину подошел военврач второго ранга Южнов — тоже немолодой, лет за сорок, и очень недовольный командир госпитального взвода. Еще не сев за стол, начал жаловаться Герверу, что холода на носу, а на весь медсанбат одна печка в шоковой палатке — да и то не печка, а одно название. Жестью прикрыта, проволокой замотана, нормально топить боязно — прогорит в момент.
— Садитесь уж вечерять, Василий Васильевич, — сказал Денисенко, — С печками сообразим. Понимаю, что нужны.
И выразительно посмотрел на Гервера, который уже достал блокнот и что-то записывал.
— Вчера были нужны, — отозвался Южнов, — А сегодня уже горит!
— Наоборот, — поправил Гервер с совершенно серьезным видом, — Не горит, а должно гореть. С утра займусь.
Рядом с Раисой устроились девчата и молодой еще военврач третьего ранга со смешной фамилией Кошкин. По мирной гражданской профессии он оказался зубным врачом, работал в Одессе.
— Василий Васильевич у нас до войны домом отдыха заведовал, — негромко объяснил новеньким Кошкин, — Привык людям уют создавать…
— Вы поймите, товарищ Кошкин, — тут же с горячностью отозвался Южнов, — у меня не просто дом отдыха, а лучший профилакторий Южного берега был! Никто никогда не жаловался, ни на еду, ни на постели, ни на отопление! Всю жизнь людям условия обеспечивал, а тут чисто поле, только бронхитам раздолье, да девчонки молодые, легонькие, тоненькие, дунь — и цистит на всю жизнь. Поморозим мы личный состав… Эх… — и начальник госпитального взвода придвинул к себе тарелку и с обреченным видом накинулся на кашу, так, словно именно она была во всем виновата.
А Кошкин продолжал свой рассказ, успевая улыбаться всем женщинам сразу: “Если вдруг что по моей части, товарищи, милости прошу! Сделаем не хуже, чем в Москве. Честное слово, не придумаешь больше беды в полевых условиях, чем зубы больные. Это ведь хуже, чем ноги сбить”.
— Ну-ну, нашел, Аркадьич, чем завлекать женский пол, — усмехнулся на эту тираду Астахов. — Кого в мирное время женщины боятся больше, чем мышей? А вашего брата! Я вас сам боюсь.
Кошкин от его голоса аж вздрогнул, всмотрелся в полумрак:
— Надо же — и ты, братец, здесь? — искренне удивился он. — Ну ей-богу, никуда от него не спрячешься, как есть шарик круглый. Я-то думал, ты на флоте где ни то… а ты на суше.
— Да вот, обмелел малость. Но ты смотри, не думай с нашими девчатами заигрывать. Они с нами приехали, стало быть — наша компания. Все очень просто, дорогая Леночка Николаевна, — обернулся Астахов к наблюдающей за их разговором Бойко и галантным жестом пододвинул ей кружку с чаем. — Это не шарик, как некоторые думают, круглый. Это Крым на самом деле очень маленький. Вроде чемоданчика у командировочного. Всего-то четыре угла, в какой-нибудь непременно закатишься. И старого знакомого встретишь.
Разговоры прервал глухой разрыв, от которого, казалось, вздрогнул натянутый полог. Потом еще, и еще один. Вроде далеко, да не разберешь. Все смолкли, прислушиваясь.
