Норматив на сортировке — сорок пять секунд на человека. Диагноз, прогноз, направление. Это должно было выглядеть профанацией врачебного искусства, но и Денисенко, и Огнев работали так, будто все про раненого на нем написано, только прочитать. Постепенно Раиса понимала: смотри на раненого еще на подходе — это пять секунд. Пульс можно считать одновременно с осмотром повязки, и заодно дыхание оценивать — это еще десять… Выражение лица, состояние повязки, пульс, дыхание, пот складывались не в точную и четкую клиническую картину, но в набросок, достаточный для направления и очередности при сортировке. Разумеется, в мирное время так нельзя — а в военное, оказывается, иначе невозможно. Вот они, неурядицы на перевязочном пункте. Николай Иванович Пирогов, что бы мы без вас делали?…
В перевязочную, оставить в стационаре, эвакуация в первую очередь, во вторую. В палату. В шоковую — самая теплая палатка, где непрерывно топится печка, шоковые раненые даже в жару страшно мерзнут, а тут осень.
Мир, кажется, сжался до десятка фраз: Морфий. Зажим. Скальпель. Бинтуйте. Проверьте пульс. Замените шину. Подмотайте повязку. Какой вредитель так руку подвесил?! Эвакуация. Операционная. Безнадежен. Перевязать и в строй. Морфий…
Когда именно до них снова донесло глухие разрывы, Раиса не поняла. Она успела потерять счет времени! Ясно только, что еще засветло. И ближе, чем вчера, так гулко и громко, что пару раз вздрогнули склянки на столе.
“Опять бомбят, — вздохнул кто-то из раненых. — Откуда их столько? Лезут и лезут, а нам и ответить нечем…”
Все говорят о боях, о том, что немец прет в наступление на этом участке фронта, у него артиллерия, и бомбардировщики только что не по головам ходят.
“Весь день нас утюжат! Головы не поднять пехоте! Где же наша-то авиация, а? Куда вы все к… матери подевались?!” — немолодой уже боец, видимо, из резервистов, отчаянно бранился и рвался у Раисы из рук, как она его ни успокаивала.
“Тихо! Тихо, ты горюшко мое! Кровотечение начнется. Будут, будут еще самолеты, лежи, голубчик!” — пыталась она удержать его.
“Не шуми, герой, — бросил кто-то устало. — Здесь она, авиация, оглянись”. Тот на мгновение утих, повернул голову и встретился с тоскливым взглядом молодого совсем парнишки в обгорелом летном комбинезоне. Он лежал тут же, на соседних носилках. Не говорил ничего, только зубы стискивал.
“Эх… извини браток, это ж я не тебе… Это я про командование. Оно-то, что думало, таких щеглят в бой бросать?!”
Летчик, старший сержант лет девятнадцати, еще с юношеским пушком на побледневших щеках, молча закрыл глаза и отвернулся. Слова товарища по несчастью вряд ли его утешили. Но и в перевязочной он задержался недолго — обожженных полагалось эвакуировать в первую очередь.
День сам собой перешел в ночь и на этот раз даже не сразу заметили, как снова “свет выключили”. Машины все шли и шли, опять слабо светились их суженные до щелочек фары в маскировочных чехлах. Все происходящее казалось Раисе конвейером, только несет он не детали — а живых людей. Разгрузили, приняли. Осмотреть повязки, где надо, подбинтовать, поправить шину. Выявить тяжелых, кого в шоковую, кого сразу на стол. Вроде и простая схема сортировки… Но как легко неопытному человеку потеряться.
— Алексей Петрович, еще пятеро! У троих жгуты, срок наложения подходит.
— Вы как маленькая. Жгут — значит, О-1. Очевидно же!
… ну, конечно. Раненых со жгутом — оперировать в первую очередь. Недавно же объясняли! Почему она путается?
Среди ночи выпала небольшая передышка, когда Раиса дремала, сев на какой-то ящик, прижавшись лбом к стойке палатки и чувствовала, как эта стойка вибрирует, то ли отдаются близкие разрывы, то ли бьется ее собственное сердце. Кажется, только закрыла глаза, как ее начали трясти. Оказалось, прошел час.
Скоро спуталось не только время, но и формальная, как оказалось, принадлежность к взводам. Каждый врач работал и на сортировке, и у стола, и в стационаре. Только Алексей Петрович и Денисенко, кажется, были одновременно везде и почти не спали. Вот только что знакомый голос слышался от сортировки, а теперь он рядом: "Андрей Аркадьевич, да, все вы прекрасно сделали. Шину получше укрепите, чтоб в дороге не сползла, проводниковый в челюстные нервы вы лучше меня умеете, делайте, новокаина не жалейте, и Э-1" [*Эвакуация, первая очередь]. И вот уже тот же голос рыкает на медсестру, которая подала не тот зажим…
