Елену Николаевну подвело не отсутствие опыта. Беда эта известная и зовется «наркотизатор спит, а пациент ни в одном глазу», начала падать прямо у стола, надышалась эфира. Хорошо, что опытная Роза Керимовна успела крючки у нее из рук перехватить. А медсестры подхватили саму Елену Николаевну.
— Хотел бы я знать, что у соседей? — продолжал Денисенко хмуро. — Если мы нынче чуть не захлебнулись, то они-то что? Или как мы, или кто-то пикетаж не выставил и мы эти трое суток работали на две дивизии.
— Погоди, Степан Григорьевич. Не стоит думать, что соседу легче. Это я еще в Финскую себе затвердил. Но ты прав, проверить надо. Что-то у меня ощущение, что многовато разных полков к нам везли.
— Значит, и мне не показалось. Надо было сразу проверить, да когда?
— Теперь смены распределить, да график. А пока нам с тобой — смена спящая, смена бодрствующая? По шесть часов?
Другого выхода все равно не было, если не знаешь, когда снова привезут раненых. При таком дежурстве один дремлет, другой на посту, через шесть часов меняются. После трех суток режим тяжкий. Но другого сейчас не придумаешь.
— Твоя правда. Эх, где б еще пару кадровых найти… Сдюжишь, а?
— Обижаешь, товарищ военврач первого ранга. Ты меня еще в старики запиши! Кадровых сами будем выращивать, других не дадут. Что, кому первому на вахту, на спичках тянем?
— Ну нет! — к Денисенко тут же вернулась его начальственная строгость. — Пока я командир, марш спать. Хоть один опытный врач будет выспавшийся, не дай бог что. Спать сию же секунду, понял? Это приказ.
— Есть, спать! Разбудить через полтора часа. Это — требование. Чтобы ты тоже в режим вошел. Потом растянем смены.
— Упрямый, черт! За то тебя и ценю. Иди уже, иди. А я с расписанием прикину.
На третьи, как после стало понятно, сутки поток раненых резко упал — будто его краном перекрыли. Раиса еще удивилась, как такое — вроде бы гул артиллерии принципиально не поменялся, но даже спросить не успела, все прояснилось само.
Сразу после завтрака Денисенко построил водителей и в полный голос начал излагать. Сменившаяся со смены Раиса решила пять минут подождать, услышав, о чем идет речь.
— Товарищи! Особо напоминаю вам про топографию и дисциплину марша. Карту с местностью вы должны уметь сличать все, и ночью — тоже, ночью — это прежде всего. При первой возможности — буду экзаменовать. Лично и каждого. Три дня назад медсанбат наших соседей в ходе ночного марша заблудился и к утру, израсходовав весь бензин, вышел практически на исходные позиции и выпал из работы полностью. Что по этому поводу начасндиву сказал начсанарм, и что начсандив сказал всем непосредственным участникам беспримерного перехода, думаю, все догадываются!
Шоферский строй совершенно не по-военному заворчал, что, мол, все понимаем и даже слова эти знаем. И с топографией не подведем.
— Васильев. Теперь лично вам. Еще раз машина выйдет из строя — выговор с занесением!
— Та шо я вам сделаю? — замахал руками водитель, пожилой, длинный и немного нескладный. Раиса его запомнила — за две недели он умудрился потянуть ногу, пропороть отверткой ладонь и приползти с обострением радикулита. Не симулянт, просто так не подфартило человеку.
— Ей уж на свалке прогулы записывают, она план по металлолому срывает с прошлой пятилетки! — сокрушался Васильев, — Не машина, а взыскание! Я и так все время, пока не еду, под ней лежу! А запчастей нету! Ну не едет она нормально! И не будет! Хоть на себе тащи!
— Другой машины не дадут. Вы на себе полторы тонны потащите? Список запчастей составьте сегодня же и отдайте начснабу.
— Да три раза уже давал!
— Значит, комиссару.
— Есть, список комиссару, — вздохнул Васильев, похоже, втайне надеявшийся, что Денисенко сотворит чудо и вынет из полевой сумки новенький грузовик. Желательно американский.
Так и выяснилось, отчего медсанбат не разгибаясь трудился трое суток на пределе человеческих сил. Один он оказался на две дивизии.
Рядовой Петр Васильев из всей шоферской братии был самым пожилым и самым, невезучим. Это Раиса в первые же дни поняла. Бывают на свете такие люди, к которым неприятности просто липнут. О таком говорят: “и в ложке утонет”. Если полуторка, под стать водителю, самая старая в батальоне, не подбрасывала какой очередной сюрприз, то беда подкарауливала самого Васильева, который по здоровью плоховато подходил для военной службы. То у него желудок скрутит, то спину с утра не разогнет, то зубами мучается. Отчаянно переживая из-за не геройского своего состояния, он стеснялся жаловаться врачам. Единственным человеком к которому он мог подойти за советом, была операционная сестра Оля Васильева. Та самая Оленька, что так легко сработалась с Астаховым и не пугалась, когда тот, забывшись, ругался как сапожник. Все хирурги на сложных операциях ругаются, но у него выходило особенно замысловато и непечатно. Так, что когда оперировал однажды под местным, раненый аж заслушался и сказал: “Ну, товарищ доктор, ты могёшь!”
