Оля и шофер родственниками не были, но Васильев не без удовольствия звал ее племянницей и всячески опекал. Шоферов помоложе сразу предупредил, не приведи бог кто вздумает слово не то сказать Оле или грубо к ней подкатить, сразу уши к пяткам пришьет.
“Племяш, помоги, опять желудок бунтует, дай чего-нибудь, чтоб отпустило. Ох, верно говорят, у плохого солдата всегда перед атакой живот болит!”
“Дядя Петь, ну разве ты плохой солдат? Тебе бы к врачу все-таки, хоть к Южнову, он у нас терапевт. А вдруг ты язву себе нажил?” — качала головой Оля.
Но Васильев только отмахивался: “Да будет тебе, племяш, я крепкий. Это не иначе Анна кашу пересолила. И чего она туда кладет такого?”
“Зелья приворотного, — посмеивался кто-то из молодых водителей. — Видал, Петр Михалыч, как Кошкин наш вокруг кухни виражи нарезает? Ясное дело, присушила. А тебе все эти привороты — только желудку маета!”
Симпатия Кошкина к поварихе, настолько очевидная, что ни от кого не секрет, давно стала предметом для шуток. Но никто из шоферской братии не решился бы повторить их при Анне Тимофеевне. Она была женщиной статной, крепкой и рука у нее была тяжелая, в чем пара самых непонятливых остряков уже убедилась.
Не успел Денисенко перевести медсанбат из “жесткого” режима — три смены по шесть часов работы, остальное отдых — в нормальный, как гром близкого фронта с севера изменился так разительно, что даже Раиса поняла — началось!
Пока раненых вытащили с поля, пока прошли они батальонный и полковой этапы — миновала добрая пара часов. А потом — снова поток. Снова оба начальника словно бы везде одновременно, снова халат к середине смены становится твердым от засохшей крови. Будто кто-то собирает тряпкой с фронта всю боль, как воду, и выливает на них, на МСБ, на этап квалифицированной медицинской помощи…
Все кончается, кончилась и эта до мелькания в глазах мучительная карусель. Нет, не кончилась. Прервалась на шесть часов. Еда и отдых. Дошла до палатки и как в омут провалилась.
Посреди ночи отдыхавшую смену разбудил тяжелый рокочущий гул, не похожий на привычный шум дороги. Он накатывал издалека, волнами и казалось, это гудит и стонет сама земля, перемалываемая железом. Сырой ночной воздух дрожал.
Раисе сделалось страшно от этого непонятного рокота. Она поднялась и села, спросонок еще не понимая, что происходит. Девушки-сестры вокруг нее тоже проснулись, охнула за спиной Мухина: “Ой, девочки! Что же это?!” Чей-то сонный голос ответил: “Да лежите вы все. Танки это, идут мимо нас”. Сказано это было поразительно спокойно. Так говорят: “Дождь идет”. “Как, танки? Куда?” “Да наши, — отвечала все та же сонная, невозмутимая и несомненно очень опытная сестра. — Ну чего вы расшумелись? Наши танки. Из тыла идут и не стреляют. Дайте поспать”.
На следующий день, встав на смену, Раиса на сортировке вскоре заметила несколько черных танкистских комбинезонов и шлемов. Это были действительно наши танки. И пришлось им очень худо.
Когда санитары внесли под полог палатки-перевязочной носилки, на которых лежал кто-то совершенно черный, Раиса это сперва почуяла, а только потом увидала. Тяжелый, страшный запах сожженной человеческой плоти перебил и карболку, и спирт с эфиром.
Огонь не тронул только верхнюю часть головы раненого. Как потом Раиса сообразила, шлем спас… И было видно, что волосы у танкиста русые. Но комбинезон лежал на скорченном теле неровными горелыми клочьями. Кое-где он был срезан и в разрезах белела марля. Но тот, кто пытался перевязать раненого, скоро понял, что мало чем сумеет помочь — настолько велики ожоги. Нижняя часть лица была красна, губы запеклись и стянулись коркой, от каждого движения на них обозначались кровавые трещины. Он пытался говорить, но не мог. И — черную на черном — Раиса, хоть не сразу, разглядела на его комбинезоне “шпалу”. Капитан.
Обожженные дочерна, сведенные судорогой руки сжимали пулемет. Казалось, что ладони попросту к нему пригорели, потому те, кто вез танкиста сюда, не решились высвободить оружие, так с ним и доставили.
Что делать, чем помочь Раиса не то, что не знала — она и ожогов таких не видела ни разу в жизни.
— Алексей Петрович! — она успела подумать, что вроде Огнев только что в операционной был и скорее всего даже не услышал, но он появился рядом почти сразу. Будто все знал прежде, чем его позвали. Только взглянул и коротко приказал: “Морфий!”
Твердой рукой, в мышцу (целой кожи считай не осталось), уколол одну за одной три, к ужасу Раисы, ампулы. Раненый на секунду приоткрыл глаза, и снова смежил веки, опухшие и красные. Только тут Раиса поняла, что у него нет ресниц — сгорели, и по отрешенному пустому взгляду окончательно сообразила — не выживет. А иначе?
— Столько морфия… можно? — спросила она шепотом.
— Живому — нет, — едва слышно ответил Огнев, — Тут больше 70 %. Безнадежен. Через пять минут, аккуратно, заберите пулемет. И… — он указал глазами на палатку для умирающих.
Морфий, как и следовало ожидать, подействовал. Раненый ощутимо расслабился, попробовал что-то сказать и задышал ровно, спокойно, как спящий.
