— И все равно не понимаю! Вот они, эти наставления — меньше Устава гарнизонной службы! Только что артикулов воинских со скальпелем в руках тут не хватает. То есть, профессора-академики думают, что этого достаточно, чтобы за месяц остругать до хирурга кого угодно? Хоть Кошкина, хоть его санитарку? — погасшая папироса в темных от йода пальцах Астахова описала нервный полукруг. — И как все это прикажете уложить в голове, когда и так скоро борта рассядутся? "Забудьте все, чему вас учили до сих пор", как любят говорить студентам? Но с таким подходом в хирургию? — он снова зажег папиросу и жадно затянулся. Ясно было, что такая откровенность дается Астахову нелегко. Как признаться, что ты внезапно усомнился в своих прежних знаниях и силах? А ведь не студент, врач со стажем. Но через такой Рубикон переходит рано или поздно любой гражданский хирург, попавший на военную службу.
— Вот не могу не согласиться, — вздохнул подошедший Южнов, — Я, например, с экзаменов скальпель в руках не держал. А товарищ Денисенко и насчет меня, кажется, планы строит. Понимаю, что взаимозаменяемость, но за месяц из меня не то, что хирурга, ассистента не сделать. Я ж про эти инструменты только и помню, с какой стороны браться. На обучение время нужно, а где его взять?
— Не за месяц, — терпеливо объяснил Огнев, — но за полгода — можем и должны. Но не с этим. Это — уже для хирургов. Как переучивать на хирургов — предстоит еще разобраться. И не “забудьте все”, а … хм… “имейте в виду, вы с таким на гражданке не сталкивались, вам может показаться, что вы нашли правильные решения. Так вот, не вы первые. И то, что вы нашли, скорее всего, неправильно.” Военно-полевая хирургия отличается от гражданской, даже от экстренной, тем, что, — Алексей Петрович, сам того не замечая, перешел на лекторский тон и громкость, — здесь другой характер травмы. Пулевые ранения со средних и больших дистанций, да не пистолетные, а винтовочные и осколочные — вы их, почитай, не видели прежде. Это раз. Количество раненых, заведомо превосходящее возможность оказать полноценную помощь в медсанбате всем. Как следствие, необходимость сортировки и частичной эвакуации без оказания помощи. Это два. Невозможность доведения лечения до конца, необходимость эвакуировать раненых, как только они смогут перенести транспорт. Это три. Как следствие, невозможность увидеть свои ошибки, это четыре. Как следствие, необходимость лечить раненых единообразно, чтобы не переделывать на каждом этапе, это пять.
— Товарищ военврач третьего ранга, разрешите обратиться? — на лекторский тон, оказывается, подошла Вера Саенко, — Это только для начсостава или нам тоже можно слушать?
Из-за ее спины выглядывали Мухина и Галя Петренко. Все три робели при таком количестве начальства сразу, храбрости подойти и спросить хватило только у Веры, у которой любопытство всегда было сильнее страха.
— Да слушайте, конечно, если что не поймете, потом спросите. Так, о чем я? Разумеется, о вечном. Первичный шов, например, потому именно запрещен, что мало какой врач способен достаточно хорошо обработать огнестрельную рану, и не всякую технически возможно обработать как надо, а та погрешность, которая исправилась бы покоем, неизбежно будет усугублена эвакуацией. И получим мы, что один врач занят — шьет, другой занят — распускает, а раненый страдает. И дольше занимает койку, и дольше возвращается в строй, — Огнев вздохнул, вспоминая что-то, — Если не идет на ампутацию. Или в могилу. Гражданский хирург, практически вне зависимости от опыта, на войну попадая, становится студентом. В лучшем случае — четвертого курса. Вот в таком вот разрезе и воспринимайте. А из Кошкина, кстати, почти готовый челюстно-лицевой хирург. Он всю топографическую анатомию региона уже знает, проводниковое обезболивание, оно там не самое простое, тоже делать умеет. Зубы соберет правильно, — тут он сделал маленькую паузу, пытаясь подобрать слова, — а не как мы с вами.
Кошкин такой лестной характеристики о себе слышать не мог, его смена была как раз ночной. А дневная, как убедился Огнев, собралась вокруг почти в полном составе. Вплоть до санитарок.
Что-то подобное уже бывало, в Финскую, из любой беседы с участием хотя бы двух человек. Да что там, “Демосфеном” в гимназии просто так тоже не прозовут. И дело не в том, что он с юности привык видеть в собеседниках аудиторию, а в том, что не видеть ее он просто не умел. Неважно, что было в начале, каверзный вопрос, заданный гимназическому наставнику или бурный студенческий диспут. В Финскую это удалось обратить на общую пользу. Так появилась их “вечерняя школа”. Впрочем, здесь она еще нужнее, чем там.
