Проще, чем анатомия полностью

Армейские порядки мне хоть не сразу, но дались, в званиях уже не путаюсь, только вот в сапогах тяжело, не привыкну никак. Сейчас жалею, что мало расспрашивала тебя про Финскую. Хотя бы о том, как быстро разводить костер и правильно носить сапоги, оно не лишним было бы сейчас.

Пишу и даже не знаю, где ты прочтешь мое письмо. Может, уже на передовой. Трудно говорить “береги себя”, поэтому я просто пожелаю тебе самой большой удачи, какая только может быть.

Мне очень хочется верить в хорошее. Я знаю, что мы обязательно победим. Но и понимаю, что могу этой минуты не увидеть. Война не разбирает. Но и к этому пониманию начинаю понемногу привыкать, мне уже не страшно. Просто надо делать свое дело и делать его честно. И не думать, что с тобою может случиться в следующую минуту.

Хоть бы только ты был жив! У меня ведь больше никого нету, кроме тебя. Целую тебя, вихрастого,

твоя сестра Райка.

14 сентября 1941 года

Брянский район, пос. Белые Берега, ул Ленина, 3. Поливановой Раисе Ивановне

Здравствуй, сестренка!

Вот и пришла пора снова за винтовку браться. Отбываю на фронт. Три месяца подряд учил наше пополнение да забрасывал начальство рапортами, пока не уважили. Теперь выходит мне экзамен, кого выучил, с теми и отправился. Хорошие ребята, боевые, толковые. Только молодые совсем. Вчера еще в школу ходили да мяч гоняли.

Паровоз набрал полную скорость и теплушку потряхивало на стыках рельсов. Старшина отложил планшет и карандаш, поднял глаза от недописанного письма. Света маловато. Только от печки, раскалившейся мало не докрасна. А бойцы его спят давно, убаюканные стуком колес.

“Половине еще бриться-то не надо. Вояки…” Владимир подсел поближе к печке. Где-то будет Райка, когда получит письмо? Врачей ведь тоже призывают. Ее поди и нет давно в Белых Берегах. Эх, сестрена…

Всякий раз, когда он вспоминал о ней, почему-то представлял ее себе маленькой. Вот такой вот круглолицей, как матрешка, крохой, которую он нянчил в детстве, на закорках таскал, когда бегал с мальчишками в лес по ягоды. Сестренка тихоней росла, за ней доглядеть было не трудно. Посадишь ее на полянке на мамкин платок, и пока всю землянику вокруг себя не объест, она с него не слезет. А там и уснет, свернется как котенок, только и разговору.

“А за меня ты не беспокойся. Как на Финской выщипывал я хвосты тамошним кукушкам, что о двух ногах да без перьев, так и немецким их повыдергаю, не сомневайся.”

Хотелось сочинить что-то ободряющее, но как глянешь на мальчишек, которых ты сам три месяца к бою готовил, так сердце и упадет. И новости нынче худые, что ни сводка — то прямо как штыком под ребра!

Вокзалы и полустанки по пути от Свердловска тонули в паровозном дыму и рыдали на сотни бабьих отчаянных голосов. По Володьке голосить было некому. Их с Раисой отца и матери давно не было в живых, а своей семьей он так и не обзавелся. В Свердловске будто навзрыд звенела на перроне в толпе гармошка, и тоже навзрыд женский высокий голос не пел, а причитал, выкрикивал с той войны еще дошедшее:

Распроклятая война,

что она наделала,

Сколько девок, сколько баб,

сиротами сделала!

Катилась частушка над над морем голов, русых, рыжих, чернявых, седых, в вязаных беретках да бабьих пестрых платках.

Милый мой, моя утеха,

я люблю, а ты уехал,

Ты уехал воевать,

меня оставил горевать.

“Пишу тебе с верой в нашу скорую победу. Держись, сестренка, свидимся…”