Астахов, который спал необыкновенно чутко, ворчал и ругался на приятеля:
— На черта ты мечешься, как посоленный? Спи, дурья твоя башка! Люминалу вон у Южнова спроси. Никакого покоя от тебя нет. Наши небось летят, ну чего тебе неймется…
— Ошибаешься, Игорь. Это немцы. Отбомбились и домой идут, гады. Звук другой.
— Ты их разбираешь что ли? — Астахов зевнул. — Когда выучить-то успел?
— Разбираю. Наши самолеты я еще до войны по моторам знал. Я, между прочим, чуть летчиком не стал когда-то.
— Это ты что ль? Да тебя же из кабины видать не будет.
— Вот так мне и в аэроклубе сказали, — Кошкин вздохнул. — Извини, брат, не спится. Чую будто что-то, а что — сам не пойму. И в сводках никакой ясности. “Бои на таком-то направлении…” И как хочешь это направление так и понимай. Да еще бой за какую-нибудь деревню Малые Жабки, которую не на всякой карте отыщешь!
— А на кой она тебе, ясность эта? И без нее понятно, для чего мы здесь. Ты не армией командуешь, даже не взводом. Нам с тобой не топография нужна, а топографическая анатомия.
— Да спокойнее как-то. А то будто на ощупь оперируешь. Или, скажем, знаешь, что пациенту лекарства дают, а какие — угадай.
— Ясность эта, коллеги, лет через двадцать будет, если повезет, — ответил разбуженный Огнев.
— Двадцать? — недоверчиво переспросил Астахов.
— Англичане лет пять свою статистику по раненым считали, уйму денег вгрохали.
— За Империалистическую?
— За нее. Так вот, прежде, чем решить, что больше не осилят, за пять лет обработали они все данные за 1914…
— Там этого года-то — меньше половины! — фыркнул Кошкин, но заметно было, что история про англичан и их статистику ему интересна. Как и что угодно, лишь бы не думать о сводках и самолетах.
— Вот сколько было, столько и обработали. И две выборки по пятьсот тысяч. Но только по англичанам, без доминионов, колоний, рабочих частей и прочего.
— И бросили?
— И бросили. Эти миллионы дел даже пересчитать — задача из задач.
— А они ж еще заполнены небось, как обычно… Вот, видишь, брат? А тебе ясность… — Астахов встал и накинул шинель. — Пойду покурю, весь сон ты мне перебил, салага.
Стараясь не скрипеть половицами, он вышел на крыльцо, и было слышно, как, закрывая дверь, пробормотал под нос: “Я уж забыл, как рентгеновский снимок выглядит, а ему ясность подавай…”
Следующий день никакой ясности не прибавил. Вечером после смены Астахов сидел на скамейке у школы-оперблока, в неизменном обществе Опокина, и курил с таким видом, будто только что с треском провалил тому экзамен по хирургии. Даже, наверное, на первой фразе ответа на первый вопрос.
— Непонятно что-нибудь, Игорь Васильевич? — спросил Алексей Петрович, — Так вы спрашивайте, коллега, чем смогу — помогу.
— Не люблю чувствовать себя идиотом! — отрубил Астахов, захлопнув книгу. — А сейчас я именно он, причем полный, не лучше студента. Всю жизнь шил, а сегодня вдруг — “не шей, бiсов сыне, голову оторву”! Товарищ Денисенко у нас, конечно, первого ранга, и кадровый, и лучше меня понимает, ясно, но французы ведь шили в войну, первичный еще в Империалистическую был у них. Отпечаток раны, цитологический контроль, зашили — и порядок!
— Санитарно-тактическая обстановка, Игорь Васильевич. У французов фронт был какой?
— Позиционный… — немного растерянно ответил Астахов.
— Вот именно. Кроме Приграничного сражения и “Наступления за мир” в восемнадцатом. Когда немцы пытались хотя бы вничью свести. И, обратите внимание, все, что французы строили пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый годы, — для убедительности Огнев загнул три пальца, — в восемнадцатом меньше, чем за сутки… — он помолчал секунду и сложил дулю, — все развалилось в щепки! Все их госпитальные городки на десятки тысяч коек пришлось просто бросить и бежать. И лечить раненых как попало, где попало и чем попало. Цитологический контроль — его место даже не в армейских ППГ, а во фронтовых госпиталях и глубже. У нас в любой момент всех раненых может потребоваться погрузить, а когда и где разгрузят — бог весть. Пять суток выдержать после операции, чтобы точно нагноение не пошло — не норма, а удача. Да и стационар у нас на пятьдесят коек всего. Считайте, из сорока человек тридцать девять у нас на эвакуацию немедленно, иначе лопнем. Так что, еще в Финскую у нас приказом запрещено в медсанбатах шить первично. Только пневмотораксы.
— Вот прямо приказом командования?
— Хирургического, — Огнев выделил это слово и для убедительности повторил, — Хирургического командования. Разные там профессора-академики, тот же Юдин наш Сергей Сергеевич. Это в Империалистическую медицинской частью заведовали генералы от инфантерии. И “Наставления по военно-полевой хирургии” вот у вас — Алексей Петрович указал на тощую брошюрку в невзрачной серой обложке, лежавшую поверх Опокина, — их тоже не Тимошенко редактировал, а Смирнов. На секундочку, начальник военно-санитарного управления РККА. Такое командование для вас авторитет? У Юдина в “Заметках” про первичный шов почитайте. Много поучительного.
