Первое, что бросилось мне в глаза в Покрове, – это непролазная грязь. Неделя дождей превратила в месиво тропинки и дорожки, залила глинистый плац с безобразными рытвинами от тележных колес и глубокими дырами от копыт и сапог.
Кривые, вросшие в землю домишки тонули в мутных лужах. Солнце и дождь сделали трухлявыми бревна и доски стен настолько, что их можно было проковырять пальцем. Поодаль торчали остатки фундаментов и остовы печей, перемежаясь с высоко спиленными тонкими стволами деревьев.
Старый командир, узнав о смене, бросил все и кинулся к телегам. Спешка оказалась совсем нелишней, поскольку тут же налетели стражники, занимая места в обозе. Из подводы лейтенант крикнул, что мы с Палычем можем пользоваться его имуществом, а обо всех делах гарнизона можно узнать у старшины. Это были его последние трезвые слова, поскольку после этого офицер засадил с горла бутыль мутного самогона. Пока маленький обоз удалялся, было слышно, как лейтенант дерет глотку матерными частушками и душещипательным блатняком.
Старшина оказался морщинистым, краснолицым, бритым наголо дедком. Он был одет в лоснящийся от грязи бушлат и рыжие, облепленные грязью сапоги. В его манерах причудливо переплелись чинопочитание и грубость, заботливость и презрение к новичкам.
Старшина отвел нас в наш домик. Мы бросили наши пожитки, и старшина, увидев золотую саблю, с удивлением и жалостью поглядел на меня, затем, выразительно проведя по горлу пальцем, посоветовал убрать подальше.
Я бы и сам не взял эту бесполезную железку, предпочтя проверенную и мощную ручницу, но князь настоял, чтобы молодой офицер был отправлен в полном соответствии с уставом, включая парадную форму и наградное оружие.
Провести на Покровскую заставу массомет было нереально. Меня трижды проверили во Владимире и дважды на дороге. Конвойные офицеры, работая под дураков, пытались отнять у меня оформленный по всем правилам наградной пистолет Стечкина. Только крик, мат и угрозы помогли мне отстоять любимую игрушку.
При этом проверяющие делали вид, что не замечают явно неуставной меч с квадратной гардой и прямым клинком.
Кротов самоустранился, на все вопросы меланхолично кивая в мою сторону. Мне ничего не осталось, как принять командование. Я приказал строить личный состав.
Отделение вновь прибывших княжеских стражников кинулось выводить запертых в бараках штрафников. Двести грязных урок встали на мокром плацу. Глядя на эту массу настоящих нелюдей, я наконец понял, как я попал.
В ушах еще звучала мелодия вальса, а руки помнили восхитительно гибкую талию княжны. Это сочетание вдруг пробудило острую жалость к себе. Я почувствовал себя размазанным владимирским владыкой тараканом. На краткий миг мне вдруг захотелось бежать до Владимира, пробиваться на прием и слезно умолять о перемене участи.
Но разум быстро справился со страхом.
Я начал что-то говорить, но из толпы постоянно летели сальные шуточки, и строй заходился гоготом. Новоиспеченный лейтенант-мальчишка не казался тертым, битым жизнью зэкам серьезным и внушающим страх командиром. Я готов был взять пистолет и стрелять в каждого, раз ничего из того, что я знал, для этого случая не подходило. Но внутреннее чутье подсказывало мне, что, начав с расстрелов в славном Покрове, я быстро закончу карьеру командира на глубине трех аршин.
Вдруг я увидел Мусю. Он был какой-то дерганный, зашуганный. Бывший кадет по-птичьи вертел головой и втягивал ее в плечи при одном взгляде на него.
«Спокойно, парень, – произнес голос во мне. – Играем комбинацию «паровозик».
– Смотри не обделайся, оратор! – крикнул кто-то сзади.
– А кто сильно умный, того расстреляю на хрен на месте! – пообещал я, кладя руку на кобуру и пристальным недобрым взглядом просверливая лица штрафников.
Урки замолчали. Они решили не связываться с «пыжащимся молокососом», понимая, что ради утверждения собственной значимости тот вполне может шлепнуть.
– Вольно, разойдись! Рядовой Мусин, ко мне! – скомандовал я. – Охрана! Загнать шваль в бараки!
Я провел бывшего кадета к себе, достал колбасы, хлеба и настойки, взятых мной для совсем другого, веселого случая. Но, чтобы остаться в живых, можно было напоить и Мусю.
Виктор Павлович принял участие в попойке. Очень скоро мы все набрались. Палыч бубнил что-то про гребаного владимирского пидора, Волька рассказывал, как ему пришлось плохо.
Его глаза были на мокром месте, но в них пряталась затаенная, трусливая злоба. Он явно что-то недоговаривал, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что.
Появление нежного, чувствительного мальчика настроило зэков на «лирический» лад, и Муся расстался с невинностью, правда не так, как бы ему этого хотелось. А поскольку он пробыл в нагнутом положении совсем недолго, его желание отомстить горело вместе с синяками и царапинами, болью в отбитых почках и до крови драном заднем проходе.
