Чтобы посмотреть на то, как это происходит, достаточно вспомнить судьбу тех же «молодых революционеров 1968‐го года» во Франции. Мало того, что все лидеры «антибуржуазного бунта» прекрасно пристроились в евроструктурах (подобно какому-нибудь Даниэлю Кон-Бендиту, ставшему почтенным членом Европарламента от немецкой партии «зелёных») – но, более того, факт участия в «событиях» долгое время служил хорошей рекомендацией для продвижения наверх… «Ребятишки хорошо поработали» и заслужили всяческие вкусные плюшки – в виде компенсации за былые неудобства (неприятности с полицией и всё такое).
– IV —Здесь мы сталкиваемся с одной из самых своеобразных сторон самой идеи молодёжи. Если кратко, то молодёжь пользуется особым онтологическим статусом. Это статус человеческого черновика. Сделанное в молодости как бы не считается «совсем настоящим». Все выборы, клятвы, решения, даже конкретные действия, сделанные молодым человеком, имеют ослабленную силу по сравнению с такими же выборами, клятвами, решениями и действиями «совсем взрослого». Всё это – нечто вроде спорта, то есть нечто условное, что всегда можно переиграть. Можно сменить десять работ, сто подружек, попробовать однополый секс, побыть анархистом и фашистом, разбить витрину «Макдональдса» – всё это не то, чтобы поощряется (наказание за разбитую витрину будет реальным), но не виснет на вороту и не становится пудовой гирей на спине. Известно же, что молодость – такое время, когда человек пробует жизнь на вкус, «падает и ошибается», и это даже хорошо. Напротив, от взрослого требуется безошибочность, безупречность и очень далеко тянущаяся ответственность.
Этот онтологический статус сейчас отливается в очень конкретную форму.
А именно: современная западная молодёжь представляет из себя так называемое меньшинство (minority).
Более того, во всех «меньшинствах» нетрудно заметить нечто «молодёжное». Это касается именно что всех меньшинств – начиная от национальных и кончая сексуальными.
Разберём подробнее, почему это так.
Что такое «меньшинства» в их современном понимании? Во-первых, это эксцентрические общности, определяющие себя через отличия («мы не такие, как вы»). Во-вторых, они нуждаются в эмансипации и признании своего права на это отличие («…и вы должны нас уважать такими, какие мы есть»), причём это право они, как правило, получают. В-третьих, это самоутверждение обязательно публично и крикливо: не так важно получить права, как заявить о них. Всё это – типично подростковое поведение: именно так мальчик требует от родителей, чтобы они уважали его права (бить баклуши, пить пиво, курить траву и т. п.)
Интересен и аспект «экспериментальности» меньшинств. Иногда это слово произносится прямо: например, сексуальные извращения – и особенно попытки приобщения к ним впервые – обычно именуют «сексуальными экспериментами». В ещё большей степени это относится к экзотическим меньшинствам, само существование которых связано с современными технологиями – например, с сообществом любителей вживлять себе подкожные имплантаты. Тут слово «эксперимент» оправдывает всё. Однако и такие солидные, классические меньшинства, как национальные диаспоры, тоже всё чаще предлагают «большому обществу» воспринимать себя как своего рода «культурные эксперименты», которые ни в коем случае нельзя «прерывать» (этой риторикой, в частности, оправдываются самые дикие традиции). Наконец, безответственность (или, чаще, сниженная ответственность) меньшинств полностью аналогична снисходительным возрастным скидкам «для молодых».
– V —Всё вышесказанное касалось в первую очередь западной молодёжи. Что до России, то здесь ситуация хуже, поскольку у нас нет – и не было – полноценного общества потребления, способного всласть помешаться на новинках. Соответственно, классической западной молодёжи у нас нет и не было.
С другой стороны, молодёжь в том же Советском Союзе была. И тоже составляла класс – но устроенный совсем по-другому.
Прежде всего, задача потребления и отбора новых товаров была замещена задачей освоения новой техники. Молодёжь «садилась на трактор» – и как песенный Петруша, «каталась на нём до околицы». При этом, разумеется, Петрушу никто не спрашивал, прикалывает ли его ездить на тракторе. Именно то, что было важно для западной модели – образующиеся в молодёжной среде веяния моды, новые потребности и прочая «пена дней» – для советской молодёжи считалось не просто неважным, но и вредным.
