Не буду приводить все примеры того, как молодёжь натравливали на взрослых. Достаточно двух примеров – советской коллективизации и маоистской «культурной революции».
Как ни странно, но коллективизация – по большому счёту, главная трагедия и главное преступление советской власти – не воспринималась советским обществом настолько болезненно, как, например, 1937 год и всё с ним связанное. Ещё менее заметной осталась антирелигиозная (то есть антиправославная) кампания, предшествовавшая коллективизации. Я бы даже сказал, что эта тема в советском общественном сознании практически отсутствовала. Помню, как люди (к тому времени уже старики), лично ломавшие церкви и «гонявшие попов», – многие к этому моменту, кстати, сами стали проявлять интерес к православию, хотя бы на уровне соблюдения бытовой обрядности и расплывчатой «духовности» – вспоминали обо всём этом с добродушным юмором, и уж во всяком случае без особых угрызений совести. Поразительно, что те же самые дедушки с возмущением рассуждали о гонениях на верующих или закрытии храмов в позднесоветское время. Причина одна: тогда они «были молодые» и в силу этого не чувствовали особой ответственности за свои действия. То же касается и коллективизации, проводимой в значительной мере руками «комсы».
В дальнейшем же советская власть потеряла нюх и хватку. Например, ту же антидиссидентскую кампанию нужно было технически проводить именно как молодёжную, с дозволенным хулиганством и умеренными безобразиями. Вместо этого коллективные петиции, осуждающие диссидентов, заставляли подписывать почтенных людей, обременённых разнообразными социальными обязательствами. В результате многие из тех, против кого были направлены эти петиции, советскую власть простили – но те, кто эти петиции подписывал, не простили ей ничего. Галич в своей песне на смерть Пастернака был неправ: «совчину» больше всего ненавидели те, кто сидел на том пресловутом собрании, осуждавшем Пастернака. Именно они поимённо вспоминали (и посейчас вспоминают) тех, кто заставил их «поднять руку».
Интересный опыт использования молодёжи для организации массовых репрессий продемонстрировал и маоистский Китай. «Великий Кормчий» вообще был очень хорошим социальным манипулятором. В известной истории с «культурной революцией» он поступил гениально – использовал молодёжь («хунвейбинов») для зачистки антипатриотической и антинациональной части китайской интеллигенции и прогнивших управленцев, исполненных ненависти и презрения к своей стране [124]. Однако ещё важнее было то, что по окончании «культурной революции» вчерашние хунвейбины спокойно вернулись в лоно китайского социума и стали послушными гражданами, хорошими родителями и настоящими китайцами. Революционная молодость была как бы аннулирована, осознана как «небывшая». И это несмотря на все традиции «сыновней почтительности». (Конечно, речь идёт именно о массовых репрессиях, а не, скажем, о войне. На войне молодёжь быстро взрослеет, поскольку рискует жизнью.
Репрессии же – ситуация полной безнаказанности со стороны репрессирующих: «можно всех бить и за это ничего не будет».)
– VII —Постсоветская молодёжь – отдельное явление, которое заслуживает особого разбора.
Современный российский социум возник в результате социального дефолта. Абсолютно все навыки, привычки, наработанные модели поведения, способы заработка, умения жить и выживать – всё это в течение года-двух оказалось обесцененным, как советские рубли. Стало непонятно, как жить. Повезло тем, у кого было куда откатываться – например, тем же кавказцам, которые усвоили советские порядки очень поверхностно и никогда не забывали «традиции гор». Больше всех пострадали русские – им откатываться было некуда.
В результате межпоколенческий разрыв, на Западе выстраиваемый и поддерживаемый сознательно, с контролем формы и размеров, в России, с одной стороны, превратился в пропасть, а с другой – все вместе, «предки» и «потомки» вместе – о казались по одну сторону этого разрыва.
В силу полного обесценивания навыков советской жизни, предки не могли научить потомков ничему вообще – даже привить им свои кулинарные привычки, поскольку даже еда стала другой. С другой стороны, «новая жизнь» настала для всех сразу. Её освоением занималось всё общество в целом. Все, невзирая на возраст, попали в ситуацию «молодых», но без преимуществ молодости.
«Черновой» характер первого постсоветского десятилетия настолько очевиден, что я не буду на этом останавливаться. Вкратце – всё вокруг воспринималось как плывущее, нереальное, могущее измениться в любой момент.
