Момента пика мы достигли одновременно. Внизу словно что-то вспыхнуло и стремительно разлилось по телу волной невероятного, обжигающего удовольствия, сокращая мышцы и выгибая меня дугой. Краем уха услышала чей-то гортанный, глубинный крик наслаждения и даже не сразу осознала, что он вырвался у меня. А Грисс рычал, почти ревел, содрогаясь…
Во время нашего слияния муж заботился, чтобы не придавить меня своим немалым весом. И когда слишком острые ощущения схлынули, улегся на спину и притянул меня к себе. Прижавшись щекой к широкой, твердой груди любимого мужчины, я слушала, как бьется его сердце и радовалась, что оно стало моим, как и весь этот мужчина. И я его женщина!
– Мое хрупкое, нежное сокровище! – нарушил тишину хриплый удовлетворенный голос Грисса, будто подслушав мои мысли.
– А ты просто мой! – хихикнула я.
Засыпала я с дурацкой мыслью-вопросом: почему в романах героини непременно засыпают на груди мужчины? Мой слишком твердым оказался. Сползла ему под мышку, повозилась немного и заснула, найдя удобную позу.
На утро после первой брачной ночи мне было очень плохо, но держалась я вполне сносно. Вяло огрызалась на шутки курсантов, успокоила куратора и друзей, что банально простыла, просквозило. И все по причине травмы, из-за которой снизился иммунитет. Лемех попытался отправить меня в станционный медблок, но я отговорилась, что обращусь в корабельный, на «Валтрае». У меня всего-навсего легкое недомогание, с которым в станционный, где и без сопливых стажеров пациентов хватает, обращаться стыдно.
На второй день на меня смотрели уже жалостливо и укоризненно, в глазах куратора и одногруппников так и читалось: до чего амбициозная курсантка себя довела, выслуживаясь. Заодно парни выразили сомнение в отношении аяшского врача, девчонки меня поругали за наплевательское отношении к здоровью, карьеризм и трудоголизм. И Дариан этим домыслам давал пищу. Якобы злобный и бездушный первый пилот «Валтрая», наверное, ненавидит всех землян. Ведь весь день заставлял «бедную Верку» заниматься работой, которая совершенно не соотносилась с пилотированием. За целый день в рубке я появлялась от силы пару раз.
Стараниями досужего, чересчур разговорчивого напарника меня настойчиво убеждали обратиться в станционный медблок. Особенно Том Ребби настаивал, поясняя, что всего-то и нужно пару системок поставить – и я стану свеженьким огурчиком. Нет, не по цвету, а по состоянию.
Третье утро моего перерождения в аяшу началось с дикой ломоты во всем теле и зашкаливающей температуры. Словно меня перегруженный транспортник о станцию размазал. Глаза пекло, ладони и ступни горели, во рту и горле – пустыня, сухие губы потрескались. Я думала, первые двое суток заражения – сущий кошмар и хуже быть не может. Ошиблась – может!
Реан Ракеан, главный врач медслужбы аяшской бригады, предпринимал все возможное, чтобы снизить негативные последствия для моего организма от внедрения в иммунитет Крови Аяша. Лекарственные и поддерживающие системы, реабилитация в капсуле медитека каждый день. Служба для меня начиналась и заключалась именно в этом. Только убивать бактерию нельзя, можно только создать благоприятные условия для ее вынужденного и желательно ускоренного союза с моим организмом. И потому мне надо было пережить острую фазу «войны».
– Кажется, я умираю. Мне никогда не было настолько плохо, – просипела я, прислонившись к переборке лбом в надежде хоть чуть-чуть охладиться.
– Прости, синеглазка, – услышала я.
Обернувшись, изумленно замерла. Грисс сноровисто вытаскивал из бокса тарелки с едой, которая еще парила, значит, он только что вернулся из столовой, но не станционной, а корабельной. Неужели я не услышала будильник и проспала?
– Ты выходил? – прохрипела я.
– Да. Ты слишком ослаблена, при этом упрямо таскаешься на ваши совершенно ненужные встречи с куратором.
– Потому что не хочу, чтобы кто-то догадался о нас, – жалобно проныла я.
Всякими ОРЗ я редко болела даже в детстве, а переломы и ушибы, заработанные в академии, быстро лечили в медблоке. А вот теперь за три дня познала, как психологически тяжело бывает, когда все тело горит, каким слабым и беспомощным себя ощущаешь.
Грисс подошел к кровати, поднял меня на руки и осторожно прижал к себе. Еще и в висок поцеловал, то ли жалел, то ли температуру как у ребенка проверял. Голос его был глухим:
– Вер, я понимаю, откуда в тебе неискоренимый страх перед отцом. Но я же сказал, что теперь неважно, когда он о нас узнает. В любом случае придется столкнуться с его недовольством. Ну какая разница: сейчас или через несколько дней?
Обняв крепкую шею мужа, прохныкала ему в ключицу:
– Сейчас я не в форме.
– Тогда чтобы все съела, тебе нужно много сил! – потребовал он.
Усадил меня за стол и придвинул тарелки с горячей кашей, свежими булочками, маслом и джемом. И большой кружкой аяшского чая, который я все равно считала компотом.