А, впрочем, чего это я к вам пристал? У вас столько своих проблем! Какие там японцы, да еще и древние... А я вот лучше поем сейчас растворимых макарон, доработаю до конца дня, приду домой, залезу под одеяло и буду дальше читать Сэй Сёнагон.
Извините...
В СУББОТУ ВЕЧЕРОМ...
В субботу вечером накатила легкая хандра... Во-первых, допивая коньяк (оставалось там граммов 65), поймал себя на том, что ни дня не проходит без спиртного. Ужас какой! То вина, то пива, а то и водочки, пусть капельку, но каждый день... И почему-то представил, как я на «Поле чудес», обшарпанный, опухший и небритый, пристаю к девушкам: мамаша, два рубля не дашь? До Кировска домой доехать не хватает. А там дети плачут – папку ждут...
Не пора ли вступать в общество трезвости?
Кстати! Помните, в 1985-86 годах партия кинула клич: все в общество трезвости? Пришел ко мне тогда Юра (в смысле – Юрий Ильич) Кругликов, принес какой-то из томов Бунина. Там – воспоминания о Толстом. Бунин однажды приехал к Толстому и рассказал, что теперь (100 лет назад – И.Д.) повсеместно создают общества трезвости. На что Лев Николаевич в присущей ему суровой манере ответил: «Это что ж, собираются, чтоб водки не пить? Вздор! Чтоб не пить, не нужно собираться! А коли уж собрались, то нужно пить. Все вздор, ложь, подмена действия видимостью его...» За точность цитаты не ручаюсь, но суть передал верно.
Так что, в общество вступать не стану, а за количеством алкоголя, потребляемого, надо бы последить. Но это не все, что опечалило меня в субботу.
Еще я наконец-то понял, что такое любовь... Увы, я смог это сформулировать. А коли уж открылись тебе такие тайны вселенной, то, считай, впереди ничего радостного и нового не осталось. И так мне себя жалко стало, вы бы знали... Лег на диван, как был – в джинсах и джемпере, и стал себя жалеть жалестно... Вот прав был Андрей Камуз, переводя то ли Рабиндраната Тагора, то ли Экклезиаста... Собственно, они уже были переведены на русский, но прозой, а Камуз переложил на стихи. Умел он это делать когда-то! Так вот, они втроем не зря заметили:
Умножил я свои печали. Умножил до невозможности. Теперь скорбен и грустен, как бедуин без лошади. Или – без верблюда? Неважно. Наверняка, если бедуина заставить идти пешком через Сахару, он будет печалиться, как я в субботу...
Что? Про любовь? А это – к Татьяне Степановне, у нее своя страница есть... Мы в «ДД» границ не нарушаем. Ну, ладно. Только вы меня не выдавайте! Перехожу на шепот...
Любовь – это когда ты можешь от чистого сердца сказать своей девушке: милая, не мой посуду, я сам как-нибудь потом помою!
Вот так вот. Просто, как и все гениальное. Только не надо бурно аплодировать – Кузнецова услышит.
Мало того, этой сакраментальной фразой вы можете проверить – любит ли девушка вас. Если да, она посуду все равно вымоет. Тогда любовь взаимна. И хотел бы предупредить девушек: не играйте с любовью. Это вам не мячик и не колода карт. Один-два раза вы можете воспользоваться великодушием своего суженого-ряженого, но в третий раз он обязательно рявкнет: опять на кухне грязь развела?! Или молча вычеркнет вас из списка... А оно вам надо? Любовь ведь нечасто встречается. Не каждую даже неделю.
МНЕ ВСЕГДА СТАНОВИТСЯ НЕЛОВКО...
Мне всегда становится неловко, когда меня хвалят. Чувствую себя обманщиком.
«Читаю взахлеб Ваш подвал...» Все письмо цитировать не стану – сказано, что оно личное. Жаль. Хорошее письмо такое. Теплое. И – таинственное немного. Спасибо.
И звонки... И опять – спасибо. Я искренне. Честное слово. Ой! Еще раз – ой.
Один мой знакомый, напропалую блаженный, все жениться хочет. Старый уже, замихрюченный такой, но невесту ищет. И что важно, пусть, говорит, она необязательно красивая будет, но – чтобы честная. А ведь это типично и для женщин. Они, когда заполняют анкеты для знакомства в Интернете, чаще всего пишут: в партнере ценю, прежде всего, честность.
Вот как ценится честность! А я ведь – врун! Натуральный. Пробы негде ставить! Вот принесут мне стихи, я почитаю и начинаю врать, что в стихах не разбираюсь, что такие серьезные вещи надо отправлять в серьезные издания, что только там оценят... И как только Боженька не треснет меня на месте молнией, боится, видимо, невинного автора зацепить.
