— Влезайте, — сказал он. Металл в голосе ясно давал понять, что отец недоволен. Я подумал, что виной тому наше таинственное исчезновение, но понимал, что причиной может быть и происходившее в доме Брандтов.
На этот раз Джейк не застолбил переднее сидение, и я устроился радом с отцом.
— Я разыскивал вас по всему городу. — Он переключил коробку передач и тронулся с места.
Я объяснил, что случилось. Отец выслушал, не перебивая. Потом взглянул на меня с каким-то удивлением и сказал:
— Ну и дела.
И как бы он ни сердился на своих сыновей, на этом все закончилось.
— Ты говорил с Карлом? — спросил я.
— Меня не пропустили в ворота.
— Думаешь, они знают?
— Уверен, кто-то им рассказал. Мне бы только поговорить с пареньком.
— Может быть, когда все утихнет?
— Может быть, Фрэнк, — сказал он, но без всякой надежды.
Дома мы закончили приготовления к прощанию, отец позвонил дедушке и сказал, что мы нашлись. Потом мы снова забились в "паккард" и поехали к Ван дер Ваалю.
Мы прибыли к четырем, моя мать была уже там вместе с дедом и Лиз. Но это была совсем не та женщина, которая вихрем вылетела из дома из-за того, что отец слишком часто упоминал Бога в ее присутствии. Ее непреклонность исчезла, гнев — я надеялся — тоже. Мать выглядела слабой, какой-то хрупкой — как пустая яичная скорлупа, из которой выдули содержимое, а потом затейливо раскрасили. В нашей семье она всегда была главной движущей силой, и видеть ее в таком состоянии было тяжело.
Она нежно улыбнулась и поправила мне галстук.
— Отлично выглядишь, Фрэнки.
— Спасибо.
— С вами все хорошо, ребята?
— Да, — сказал я. — Разумеется.
— Я вернусь, — сказала она. — Мне просто было нужно… на некоторое время. — Она посмотрела в сторону, в дальний конец траурной залы, где стоял закрытый гроб, украшенный цветами. — Ладно, пойдемте.
Неожиданно она взяла меня за руку и направилась к гробу. Я шел с ней, думая, что вместо меня она должна была держать за руку отца. И я понял, что между ними что-то исчезло, что-то, привязывавшее мать ко всем нам, и теперь она отдаляется от нас. Понял, что мы не просто потеряли Ариэль, мы теряем друг друга. Теряем все.
Я уже неоднократно бывал на прощаниях, и понимал, что у этого ритуала, сопутствующем смерти, есть особое значение. Трудно сказать "прощай", и почти невозможно в одиночку. Ритуал — это как ограда, о которую все мы опираемся, и это позволяет нам держаться прямо и вместе, пока все худшее не останется позади.
Многие жители округа Сиу пришли, чтобы выразить свое почтение. Пришли, потому что знали Ариэль, или наших родителей, или всю нашу семью. Мы с Джейком большей частью стояли в углу и наблюдали, как мать с отцом принимают соболезнования и выслушивают самые теплые слова о своей дочери. Отец, как обычно, был сама почтительность. Мать по-прежнему напоминала пустую скорлупу, и смотреть на нее было мучительно — как будто она вот-вот рассыплется. Лиз стояла рядом со мной и Джейком, и я был признателен ей за поддержку. Мне казалось, что мы стоим уже долго, я сказал Лиз:
— Мне надо подышать свежим воздухом.
— Мне тоже, — подхватил Джейк.
— Ну хорошо, — сказала Лиз.
— Ты скажешь маме и папе?
— Конечно. Далеко не отходите.
Мы выскользнули из траурной залы через главный вход навстречу вечернему персиковому свету, заливавшему Нью-Бремен. Похоронное бюро находилось в красивом старом здании, когда-то принадлежавшем человеку по фамилии Фарригут, который давным-давно построил консервный завод в долине реки Миннесоты и разбогател. Мы отошли подальше от крыльца, чтобы приходившие и уходившие не увидели нас и не чувствовали себя обязанными что-нибудь нам сказать. Не хотелось ни с кем говорить.
Джейк наклонился и сорвал четырехлистный клевер. У него было какое-то сверхъестественное умение их находить.
— Думаешь, сегодня мама вернется домой? — спросил он.
Я смотрел, как пожилая пара нетвердыми шагами прошла по аллее и медленно поднялась по ступенькам похоронного бюро, и подумал, что, возможно, скоро кто-нибудь из них или оба будут лежать в гробу в этой траурной зале, и ответил:
— Кто знает.
Джейк бросил клевер.
— Все изменилось.
— Я знаю.
— Иногда я боюсь.
— Чего?
— Что мама не вернется. То есть, что придет домой, но не вернется.
Я понял, что он имеет в виду.
— Пойдем, — сказал я. — Прогуляемся.
Мы покинули участок Ван дер Вааля, направились вдоль по улице, на ближайшем перекрестке свернули влево и прошли еще квартал, пока не оказались в Глизон-парке, где дюжина детей играли в бейсбол. Мы с Джейком встали у левой стороны поля и какое-то время наблюдали за игрой. Мне были знакомы некоторые игроки — ребята младше меня, в основном ровесники Джейка. Наверное, он тоже знал этих ребят, и, возможно, именно они дразнили его за заикание, потому что он не обращал особого внимания на игру. Один из ребят, Марти Шонфельдт, нанес удачный удар и, подняв облако пыли, кинулся во вторую базу, а Джейк сказал:
— Я видел мистера Редстоуна.
— Редстоуна? Боже! Где?
То лето сильно переменило нас, и Джейк даже ухом не повел при имени, которое я произнес всуе.
— Он мне приснился, — сказал он.
— В кошмаре?
