Прощание, казалось, вытянуло из матери последние силы. Домой после него она не вернулась. В субботу утром отец съездил к дедушке и поговорил с ней — возможно, о Карле Брандте. Вернувшись, он выглядел усталым и опустошенным, но заверил нас, что мы увидим мать на службе. Я сомневался в том, что это хорошая идея. Ведь во время похорон покойник покидает этот мир и становится ближе к Богу — к тому, с кем в настоящий момент мать была не в ладах, если она вообще когда-нибудь с ним ладила. Я не мог отделаться от опасений, что посреди службы она вскочит со скамьи и найдет какой-нибудь способ ему досадить.
Народ начал собираться за полчаса до начала. Я знал, о чем они все судачат — об Ариэли, о Карле, обо всей этой истории, которую жители Нью-Бремена будут теперь пересказывать еще сто лет, примерно так же, как рассказывают о Дакотской войне. Употребляя слова вроде "шалава", "гомик" и "незаконный ребенок", и даже не вспоминая, кем были все эти люди на самом деле. Я наблюдал за всем с веранды, где сидел вместе с Джейком. В доме были только мы двое. Отец уехал на "паккарде" за матерью. Он хотел, чтобы мы вошли в церковь все вместе, как одна семья.
Джейк целый день сидел тихо, еще тише обычного, и я подумал: может быть, это из-за гибели Карла, которую я и сам пытался осмыслить. Я молился, чтобы это оказался несчастный случай, чтобы он просто отвлекся на виски. Ведь если бы я допустил, что он и вправду покончил с тобой, то вышло бы, что и я приложил к этому руку. И Джейк тоже, хотя я отчаянно надеялся, что мой брат этого не понимает. Если бы я оказался с Дойлом один на один и отказался пересказывать ему то, что услышал… Но я остался в стороне, а Джейк все рассказал, и теперь Карл Брандт мертв. Я возразил самому себе: Карла никто не заставлял совершать то, что он совершил. Некоторые люди всю жизнь хранят всякие страшные тайны, тайны, которые могли бы их погубить. На войне с моим отцом произошло что-то ужасное, но он выстоял. А я теперь жил с осознанием, что позволил остаться на свободе человеку, который, вероятно, убил мою сестру. Временами эта тайна делалась невыносимой, но я и не помышлял о самоубийстве. Я считал, что всегда можно найти способ разобраться даже в самой невыносимой ситуации. Может быть, поговорить с кем-нибудь, переехать куда-нибудь, где тебя не знают, начать новую жизнь… Самоубийство представлялось мне наихудшим вариантом.
— Есть вещи, которых не избежать, Фрэнк, — словно из ниоткуда сказал Джейк.
Он смотрел на солнце, висевшее прямо над церковным шпилем. Я подумал, что если он не отведет взгляда, то ослепнет.
— Ты о чем?
— О том, кто ты есть. Этого не избежать. Избежать можно всего, но только не этого.
— О чем ты говоришь?
— Я всегда заикался. Люди всегда надо мной смеялись. Иногда мне кажется, что лучше покончить с собой.
— Не говори такого.
Он наконец отвернулся от солнца и перевел взгляд на меня, его зрачки напомнили точки, поставленные острием карандаша.
— Как ты думаешь, на что это похоже?
— Что похоже?
— Умирать. Умереть.
На этот счет у меня было два различных мнения. Одно дело — умереть. Но совсем другое — умирать.
— Я не хочу об этом думать, — ответил я.
— А я только об этом и думаю целыми днями. Не могу перестать.
— Твое дело.
Мне стало страшно. Интересно, было ли страшно Карлу?
— Как ты думаешь, Ариэли было страшно? — Джейк снова посмотрел на солнце.
До сих пор мне удавалось не задумываться об этом. Умереть и умирать — две разные вещи. Умереть — это нечто свершившееся и отнюдь не страшное, потому что все уже закончено, и если веришь в Бога — а я верил, — то потом, возможно, попадаешь в лучший мир. Но умирать — это ужасный физиологический процесс, который может быть полон боли, страданий и страха. Мне захотелось схватить Джейка и вытряхнуть все эти мысли из его головы. "Паккард" миновал Тайлер-стрит и железнодорожный переезд, за ним следовал дедушкин "бьюик". Машины припарковались на церковной стоянке, на местах, огороженных для них желтой лентой. Отец помог матери выйти из машины, и даже издалека я видел — если бы подул сильный ветер, она не устояла бы на ногах.
— Идем, — сказал я со вздохом и поднялся.
