И ей хочется сказать, что он вообще бессовестно с ней флиртует, смотрит исподлобья, улыбается, когда говорит, что почему-то долго не мог уснуть. Или она уже, и правда, черт возьми, видит знаки там, где их нет?
– Мне пора идти работать. И тебе тоже.
– Не могу.
Она смотрит на него вопросительно. Здесь вообще не принято произносить такие фразы, как «не могу». Он пожимает плечами.
– Снова смотреть на лица тех, кто полон надежд, а я отправляю их в папку «на рассмотрении». Что, как ты сама понимаешь, обозначает… в общем, как будто я их всех отправляю на верную смерть. Я чувствую себя палачом.
– Я понимаю…
– Нет, ты не понимаешь. Ты не смотришь на их лица. Ты не читаешь их умоляющие письма. Ты не представляешь их умирающими. Ты не отнимаешь у них надежду.
– Ты к чему это мне говоришь? Я сто раз тебе говорила, что методы гуманные. Те, кто не может попасть в списки обычным способом, могут попасть посредством лотереи.
Ее строгое лицо преображается и становится воинственным. Словно она готова дать ему отпор в любую секунду. Он это замечает, но не сдается, упрямый юнец. Она не собирается слушать эти его угрызения совести. Она ему не мамочка и вообще, пусть ступает к своей сестре и рассказывает ей, как тяжело ему живется и работается. Она смотрит на него гордо, смотрит на него строго.
– Я просто делюсь переживаниями.
– Мне это не интересно.
– Естественно.
Она круто разворачивается на каблуках и заходит в свой кабинет, возможно, даже слишком громко хлопает дверью. Показывает свое раздражение. Он смотрит на дверь, чтобы усмехнуться и уйти по своим делам. Она же садится за стол, разбирает бумаги и в какой-то момент понимает, что читает документы по диагонали. Нужно умерить раздражение. Плохая мысль, что она могла быть неправа и была с ним слишком строга. Он всего лишь лаборант. Почему она должна думать о его эмоциях, причем совершенно мальчишеских и категоричных. Она включает компьютер. Разбирает почту, лениво щелкая мышкой по экрану. Откидывается на спинку стула, смотрит в экран, который уходит в спящий режим, и теперь на нем прыгает какая-то геометрическая фигура. Она протирает глаза, стараясь не размазать водостойкую тушь. Решительно касается мышки, экран снова загорается, и она нажимает на папку писем, о которой говорил молодой лаборант. «На рассмотрении».
– Привет.
– Привет.
Голос жены заставляет его улыбнуться. Константин скучал по ней. Очень скучал. Решился набрать ее номер, и она ответила практически сразу. Ее голос звучит бодро, пусть и недоверчиво, как будто бы своим тоном она спрашивает: зачем он ей звонит. А он просто улыбается, он вообще сомневался, что она ответит.
– Ты молчишь. Как ты себя чувствуешь?
Она всегда была такой. Всегда могла вести за собой и его в том числе. Она не ждала от него поступков и спокойно могла говорить о том, что у нее на душе. В ее голосе звучит нетерпение. Которое она умело маскирует за заботой о том, как он себя чувствует.
– Ты знаешь… гораздо лучше. Я просто соскучился.
– Пожалуйста, не начинай.
И он вполне ожидал такую реакцию. Она если что-то решает, то уже навсегда, она бескомпромиссная, сильная и очень категоричная девушка, которой он невероятно восхищается. И восхищается сейчас даже тем, что ее голос совершенно не дрогнул. Ему это в ней нравится. Он даже представляет себе, как она вскидывает голову, может быть, даже закатывает карие глаза. Она ушла и не собирается разводить сопли. Он обладал куда более мягким характером, если уж быть честным.
– А как ты?
– Что со мной будет? У меня все в порядке.
Она замолкает, и он чувствует, что она подбирает слова: что спросить у него, как задать вопрос. Он испытывает наслаждение от того, что застал ее врасплох. Она всегда знает, что сказать. Всегда знает, как вести разговор. Но сейчас он чувствует ее растерянность. Что спросить? Умирает ли он? Лежит ли на больничной койке или же в агонии. И какое-то время он даже молчит, наслаждаясь ее замешательством.
– У нас с тобой есть шанс? – решается он задать вопрос, хотя, честно, ответ ему не так уж важен. Он верит, что шанс есть, он практически возрождается заново из пепла, словно птица феникс. Неужели он бы не стал верить в то, что у них есть шанс? Если у него есть шанс даже на вторую жизнь.
– Не начинай, – снова произносит она, а он ловит себя на мысли, что этот ее ответ не вызывает у него никаких эмоций, кроме такого, игривого настроения. Как будто бы он с ней играется. Он сам себя не узнает, потому что обычно ему такие ее ответы причиняли боль, он воспринимал их всерьез и считал, что это конец. А сейчас научился относиться проще. И это его и радует, и пугает одновременно. С одной стороны, он чувствует себя свободнее, с другой стороны, ему даже нравилось зависеть от нее. Как будто бы так и должно было быть, как будто бы ему была уготована роль вечного страдальца до того момента, пока он не умрет от неизлечимой болезни. Но жизнь повернулась иной стороной. И он излечится, исцелится, и от нее не так уж сильно зависим.
– Я просто соскучился по тебе. А ты?
