Он слышит вдох. Она вздыхает, потому что не знает, что ответить, и он на двести процентов уверен, что она не скучала. Ей было хорошо без него, она расслабилась и успокоилась, и больше ей не приходилось злиться на себя и на мир за то, что она испытывала к нему сжигающее чувство жалости. Но ей кажется, что она сейчас не может сказать правду. Правда слишком не вяжется с тем, что она должна испытывать. Ей не верится, что она столь зависима от мнения общества.
– Ну, конечно, я соскучилась. Что за вопросы.
Она выглядит раздраженной, и он удовлетворенно улыбается. Когда отвечают раздражением и нападают, значит он был прав. Ни черта она не соскучилась и только и ждет, как бы «свернуть» неприятный для нее разговор. Ничего страшного. Он ее понимает.
– Ничего страшного. Я тебя понимаю.
Он кладет трубку, и она сдавливает виски, но чувствует облегчение.
– Это какое-то безумие, – произносит Валерия, обнимая его с утра, когда он выходит на завтрак. А он уже привык к перепадам настроения этой зеленоглазой девчонки. Они даже не вызывают недоумения, потому что он понял, как с ними справляться. Было удивительно, что со своей судьбой, со своей Одри он так и не научился, а вот эту зеленоглазую как-то слишком быстро раскусил. И почему-то это даже не кажется ему скучным. И сейчас он лишь поднимает бровь в знак вопроса.
– Я себя не узнаю, и это меня раздражает. Я сейчас нахожусь практически с незнакомцем, в каком-то путешествии. И сегодня утром я проснулась с мыслью, что понятия не имею, что дальше. Сегодня вечером, вечером ведь? Паром остановится, мы с ней сойдем, и что будет дальше? Я вот даже сейчас так много говорю и вижу, что ты утомился.
Он улыбается ей, по правде говоря, как истинный мужчина он прослушал только половину того, что она сказала. Это нормальная практика любого уважающего себя мужчины в какой-то момент «отключаться», и мозг сам отфильтрует нужную информацию. Конечно, бывают и сбои в системе, но все же он привык считать, что некоторое мастерство в нем было. И поэтому сейчас он «выцепил» это ее «что будет дальше?». Все остальное нарек мысленно лирикой и просто слушал как шум волн.
– То место, где… обитает мой доктор, находится достаточно далеко, и мне придется взять машину, чтобы добраться дотуда. И даже придется остановиться на ночлег в придорожном мотеле, в котором, возможно, убивают туристов. Ты водишь машину?
– Вожу, но окружающие говорят, что мне лучше не садиться за руль.
– Вот и отлично. Сменишь меня, когда я устану.
Она откидывается на спинку стула и разрывает тонкими и нервными пальчиками круассан. Мажет его арахисовым маслом и задумчиво откусывает кусок, чтобы оставить его на тарелке. Она не чувствует голода, хотя он верно пошутил, что это по той причине, что они вчера ночью съели огромную пиццу, которая до сих пор не переварилась. Она показала ему язык и сообщила, что она такая худая, что ей было можно съесть даже две пиццы.
И все же она ерзает на стуле и ей не по себе. Он от нее не отказывается, но у нее навязчивое чувство, что она постоянно сама к нему лезет. И пусть одна ее часть говорит, что в этом нет ничего страшного и так и должно быть, но другая этому отчаянно сопротивляется. Он, конечно, не бросается утешать ее со всех ног, что, с одной стороны, ей нравится, с другой… какого черта? Она молчит и ничего не отвечает, обдумывая возможность сбежать или просто распрощаться с ним, когда качка закончится, и их ноги ступят на землю. Это глупо, она сама это понимает прекрасно, а уж что ей устроит ее брат, когда она скажет о своем трусливом поступке. Ей кажется, что проходит вечность. Он спокойно допивает свой кофе и отправляется за вторым поджаренным куском хлеба, она смотрит на его спину, когда он ждет, что тостер выплюнет ароматный белый хлеб. Он так же лениво вразвалку осматривает сырную тарелку, наливает себе кофе, возвращается за столик и намазывает джем на все тот же злосчастный кусок. Если она выглядит немного напряженной, хоть и скрывает это, он кажется настолько расслабленным, что ее это даже начинает раздражать. Странное женское чувство, оно ведь не чуждо ни одной представительнице женского пола. Она даже с трудом сдерживается, чтобы не отобрать у него этот бутерброд, который он вкушает со столь явным упоением. И почему женщинам все так нравится усложнять? Какого черта и ей все нравится усложнять? Почему ей нужно, чтобы он ее уговаривал, и почему именно от него так отчаянно хочется услышать, что она ему действительно нужна. Что это не жалость и не то, что она ему навязалась, как дворовая собачонка, почуявшая запах сосиски. Право же, она не должна впускать в свою голову такие дурацкие мысли.
– Слушай… мне просто хотелось бы, чтобы кто-то держал меня за руку, когда все случится. Или не случится. И я был бы рад, если бы это была ты.
