И пусть ее слова звучат жестко, и она не выглядит лукавой кокеткой, все же он слышит нотки улыбки. Легкой. Она ее, наверное, и сама не заметила, она умеет отвечать так жестко и цинично, что любому хочется замолчать. И ему тоже порой хочется замолчать, но он быстро берет себя в руки. Потому что по большому счету ее цинизм ему нравится. И ее жестокость тоже. Для него она необычная. Раньше он общался с девушками, которые были ласковыми милашками. Может, потому что они были одного возраста. Хотя, нет. Это звучит как-то странно и слишком по-шовинистки. Он все же покупает для нее мороженое, хотя она отнекивается и строго рассказывает ему про какие-то низкоуглеводные диеты. Что она где-то там что-то прочитала, где говорилось, как нужно худеть. Ну стандартный рассказ. Алекс слышал такие от многих. Когда-то даже от своей сестры, хотя она всегда была тощая, как селедка. Он даже не слушает Веру, хотя, честно признается, что у нее приятный тембр голоса, и он слушал только его. Она качает головой, серьезно сверкнув в него глазами. Но когда он спрятал за спиной два мороженых и предложил ей выбрать, она указала на правую руку. Ей досталось фисташковое, а ему ванильное. Она сделала вид, что рада, но через пару секунд они поменялись. Она испачкалась мороженым, и он вдруг выпалил:
– Мне нужно тебе кое-что сказать. Нечто очень важное. Я бы даже сказал – признаться.
Валерия не стала надевать махровый халат, пусть красотки медсестры и советовали. И почему-то запретила повеселиться таким образом Константину. Хотя он очень долго канючил и требовал, чтобы она не была занудой. Но заметил, что пусть она и отшучивалась, и даже пыталась ему подыгрывать, все равно настроения на веселье у нее не было. А вот он был в ударе. По крайней мере ему так казалось. Ведь пару раз она очень искренне прыснула со смеху, хотя была мрачной. Значит, он действительно хорош. Она без конца пытается кому-то позвонить, но он говорит:
– Бесполезно. Здесь глушат мобильную связь, чтобы ты никому не сбросила локацию. Такие секреты, хотя все это можно обойти, если будет нужно.
– Кому это может быть нужно? Таким, как я, чтобы поджечь эту клинику? Ты видел, какие тут вышки? Если информация и просочится, и кто-то решит вершить правосудие, их быстро поставят на место. Как думаешь, там сидят снайперы?
Он пожимает плечами. Константин и сам понимает, что все эти меры предосторожности – это не так уж серьезно. Это, скорее, предупреждение, что лучше не лезть. И то, что глушат мобильную связь. Это всего лишь предупреждение. Как игра.
– Можно я все же пойду в халате, Валерия? Ну Валерия…
– Нет.
Он изображает из себя обиженного, когда они спускаются в ресторан.
– Подумать только. Это ведь клиника. А мы спускаемся в ресторан, – задумчиво произносит она, но он делает вид, что этого не замечает.
Перед ними распахиваются двери, и это, черт возьми, действительно ресторан. Столики, стулья с мягкой обивкой. Разве что рояля нет, и она озвучивает его мысли:
– Рояля нет. я ухожу. Убогая обстановка.
Он улыбается, и они усаживаются за столик. Здесь даже есть кто-то вроде официантов, но Валерия делает вид, что даже не замечает их. А Константин вежливо просит принести им по чашке горячего чая с лимоном.
– А мне еще добавить мед, – просит она, все так же не глядя на молодого человека, который улыбается им вежливо и пытается навязать какой-то десерт здорового питания.
– А ты знаешь, что во время операции вкалывают еще какой-то препарат, и ты не помнишь, что это за место. Не помнишь адрес и толком не помнишь, что с тобой произошло. В голове только остается, что тебя излечили, и за это ты все потерял. Но если спросят о клинике, о том, что ты здесь ел, как тут все выглядит и прочем, ты будешь в отчаянии. Потому что кажется, что все помнишь, оно прямо стоит перед глазами, но воспроизвести в памяти не можешь.
– Должно быть это страшно.
– Не думаю. Самое важное остается с тобой. Это хорошо. Мне бы совсем не хотелось забыть эту поездку. А забыть клинику не так страшно. Только ты мне не говори ничего важного, все равно забуду.
– А мне тоже вколют? Как твоей спутнице?
– Ты боишься уколов?
– Нет, я не хочу забывать эту клинику.
– Придется забыть. Завтра днем мы уже не будем помнить ничего об этой клинике.
Она как-то мрачнеет. Значит, в этом помещении ни в чем нет смысла. Нельзя говорить ничего важного. Или наоборот? Она внимательно на него смотрит. Он даже поднимает брови в безмолвном вопросе: «Что?»
Она мотает головой: – Ничего. Наверное, нам нужно идти спать. Тебя завтра ждут великие дела. Ты должен встретить их выспавшимся.
