Ненадлежащее обращение с ovum organi считалось грубым нарушением и влекло за собой лишение членства и всех сопутствующих привилегий. А что со мной станется без поддержки кураторов? О подобных случаях никто не слышал, и я задумалась, куда подевались все эти люди. Не может же быть, чтобы все члены «Истон Гроув» были настолько сговорчивы?
Потерю Нат по глупости – например, если недоглядеть за ней, открыв входную дверь, – однозначно сочли бы за халатность, особенно учитывая то, что я им наврала про обустроенную для нее безопасную комнату. Вернуть ее на чердак я уже не смогла бы, ведь она теперь слонялась по дому, словно это все – ее владения. А выселить ее – как отнять любимую игрушку у ребенка.
Более того. У Нат была душа. Теперь я это ясно видела. И когда она пыталась удержать равновесие у меня на коленях, упершись руками мне в грудь, она улыбалась, и я улыбалась в ответ. Личико ее тотчас же озаряло комнату, и своим присутствием она меняла мир к лучшему.
Это был какой-то новый опыт любви. Но если бы в «Истон Гроув» об этом пронюхали, они бы отняли ее у меня. И что бы с ней тогда случилось?
В ноябре я получила еще два письма, оба с запросом о посещении. Последнее прислали в слащавом оранжево-розовом конверте, в каких обычно приходили повестки в суд присяжных. Но с рабочим графиком Арта и растущей потребностью Нат в развлечениях, не забывая также о прополке в саду, нетрудно было найти уважительную причину, почему у нас нет времени на посещения.
Арт никогда не замечал эти письма на половике у двери, зато всегда заглядывал в контейнер для перерабатываемого мусора, прежде чем что-то выкинуть. Бывало, он останавливался на полпути в кабинет, смотрел, как мы с Нат лежали в обнимку, точно инь и ян, и шевелил губами, сухими, как мел. Он ничего не говорил, но иногда мне казалось, будто он с кем-то разговаривает у себя в кабинете – приглушенным, встревоженным голосом. Но слов было не разобрать, даже когда я прижимала ухо к деревянной двери.
Когда в ноябре грянули первые морозы, начались звонки в дверь. Первый раз я быстренько присела на пол под подоконник, выглядывая из-за угла посмотреть: вдруг это кто-то знакомый. Но этого бритого налысо молодчика в толстых черных очках я не знала. Зато я узнавала твидовый костюм и синие папки. Я знала, что это значит.
Только дождавшись, когда он уйдет, я расслабила мышцы, одну за другой, и крепко зажмурилась. Через пару секунд мне на плечо легла холодная ладонь Арта.
– И долго ты от них будешь прятаться, Нора? – прошептал он.
Тот же мужчина приходил еще три раза за полмесяца, все время вечером, когда я возвращалась из «Стокерс». Последний раз он заходил поздно ночью, когда я уже почистила зубы и вымывала изо рта пасту. Я выглянула сквозь жалюзи в ванной и увидела, как тот самый мужчина припал лицом к окну нашей гостиной. Нат расхаживала рядом и терлась мне о ноги.
– Чш-ш-ш-ш, – прошептала я одними губами, почесав ее за ушком.
Как раз тогда вдруг распахнулась дверь кабинета, оттуда вышел Арт, и я резко обернулась, прижав пальцы к губам. Он стоял неподвижно, глаза его расширились и светились в темноте.
– Не надо, – прошептала я. – Нельзя.
Через два дня с той ночи пришел последний красный конверт. Прошло от силы десять минут, а я уже стояла на крыльце с отверткой и ножницами, обрезая проводок, через который в звонок подводилось электричество.
Я перестала повсюду носить телефон, оставляя его в разных комнатах под подушками. Проще было просто смахнуть и удалить уведомления о пропущенных вызовах с незнакомого номера, чем держать звонившего в своей ладони. К тому же больше никто и не пытался до меня дозвониться. Не считая одного вечера после той встречи в ресторане в честь дня рождения, когда я увидела три пропущенных от Элеоноры, мой телефон как будто стал одночастотным приемником, настроенным на «Истон Гроув». Элеонора не оставила сообщения и даже смс-ку следом не написала, так что я не стала ей перезванивать.
Земля в тот месяц окончательно промерзла, и на клинке каждой травинки наросло, как меч, серебристое острие. Земля затвердела, точно каменный уголь, реденько простроченная крохотной зеленой порослью. Я бы восхищалась этими треклятыми сорняками за их несгибаемость, если ли бы не приходилось в темноте горбатиться, копаясь в земле, и выдирать их, искалывая себе все пальцы. Садовые перчатки оказались бесполезны в борьбе с травинками, так что ковыряла я их голыми руками в мрачном свете фонаря.
После я сидела за обеденным столом и один за другим отдирала сломанные ногти. Нат в такие моменты обычно выказывала редкостный атлетизм, подпрыгивая к столу и тыкаясь мордой в горстку молочно-белых полумесяцев, чтобы поближе их рассмотреть.
