Потом я брала воск для ногтей и кутикулы, вдыхая восхитительный лимонный аромат – я до сих пор его помню, – и щедро втирала его в когти Нат. Они остренькие, черные, с золотистой бороздкой от корня до самого кончика. Когти эти Нат совсем не жалела; но для того они и были предназначены.
Инстинктивные пробежки Нат набирали невиданные обороты, хотя она все увеличивалась в размерах. Я никогда не ставила ее на весы, как должна была, но она наверняка уже набрала все четырнадцать кило. А может, и больше. Если вытянуть руки перед собой на ширине бедер и повернуться на сорок пять градусов, то получится примерная длина. Я звала ее «моя толстушка Нат».
Каждый раз после привычной пробежки Нат плюхалась мне в ноги или забиралась на диван и нюхала мои волосы, как бы удостоверяясь, что я – это я. Я узнала, какие ей нравятся прикосновения, в чем смысл каждого малейшего поворота головы, и как она телесно выражает, что устала и хочет побыть одна. Я стала скармливать ей со своей тарелки лакомые кусочки и с удивлением обнаружила, что больше всего ей нравилось грызть горошек (по одному прямо с ладони), креветки и сыр, особенно фета. Фрукты ее не привлекали, и она морщилась от брызг кислого сока, пряча глазки под плотными кожистыми розовыми веками. Тофу она терпеть не могла и с глубоким отвращением уходила, когда я протягивала его ей на ладони. Нат с любопытством обнюхивала кружки с обжигающе-горячим чаем или кофе с молоком, но сама никогда не пила.
Я начала обучать ее разным командам – больше для собственного развлечения. Поначалу я пыталась научить ее «сидеть», подминая рукой ее попу и повторяя команду, но поскольку ее излюбленной позой было положение сидя или полулежа на боку, она не уловила сути. Зато с командой «ко мне» повезло больше – я подманивала ее с противоположного конца комнаты горошинкой или мини-морковкой. Она семенила ко мне и зарывалась мордочкой в мою ладонь за наградой, а я чесала ее за ушками и щекотала животик. Я повторяла все то же самое, переходя в другой конец комнаты, но Нат уже успевала унюхать какие-нибудь крошки или остатки еды на тарелке и вовсю угощалась. Я размахивала руками, чтобы привлечь ее внимание, но она только оглядывалась через плечо и закатывала глаза, а затем возвращалась к своей находке. Я не могла понять, то ли она была слишком умной для этой игры, то ли наоборот, но так или иначе, она всегда все делала по-своему.
Только когда наши соседи начали наряжать темный кирпич домов новогодними гирляндами, я наконец-то расслабилась. Конечно, я еще не отошла от шока, но хотя бы начала принимать тот факт, что ничего не стряслось. Нат не убежала и не заболела. Дни шли своим чередом. Она жила у нас уже почти год, и жизнь с ней пошла по-новому. Я с облегчением отдалась на волю бурного течения дней, и наконец-то можно было не плыть, не грести и вообще не бороться. Я могла отключиться и позволить волнам нести меня от берега к берегу, не боясь утонуть. Чтобы удержаться на плаву, всего-то нужно было дышать, поддакивать и покорно на все соглашаться. Подчиниться.
Мы впервые отмечали Рождество в этом доме. В прошлом году мы были слишком заняты распаковкой наших жизней, умещенных в коробки, чтобы думать о нарядных шарах и цветных огоньках. У меня оставалась парочка украшений со старой квартиры, и, хотя искусственные еловые ветви с мишурой из разноцветных помпонов казались мне слегка неуместными, я все равно их вытащила и преданно развесила в гостиной как «Призрак Рождественского прошлого». Какие-то из украшений принадлежали Люку, но я этого даже не осознавала, пока не приконопатила их к стенам. Я убедила себя, что это неважно, ведь это всего-навсего вещи. Арт при виде их скривился, но он-то из Висконсина приехал скромно, с двумя чемоданами, и никаких семейных ценностей, конечно, не привез. Его картину Рождества нам предстояло написать заново, с чистого листа.
Мне было слишком неловко завешивать все комнаты старомодными гирляндами, и я предложила смастерить самодельные украшения. Арт страстно загорелся этой идеей и даже забросил свой стол, углубившись в изучение материалов по самодельным игрушкам. Довольно скоро я стала находить повсюду, в каждой комнате скомканные клочки исписанной линованной бумаги. Сначала я подумала, что это Нат растаскивает записные книжки Арта, но как-то раз я подняла такую бумажку и заметила, что сложена она была предельно аккуратно. Только тогда я поняла, в чем дело. Обнаружив очередную скомканную бумажку, я бережно ее разворачивала и вертела в руках, пытаясь понять, что это было. Иногда я была уверена, что разгадала замысел Арта, и тогда я бормотала: «А, пингвин» – или что-то в этом духе, а порой мне приходилось признать поражение и, хмыкнув, выбросить бумажку в мусорку к остальным обитателям зоофермы.
