Витрины книжных магазинов специально оформляли под презентацию книги. Даже наняли иллюстраторов разрисовать стены фресками с белыми, как мел, обвитыми плющом костьми. «Истон Гроув» выпустила пресс-релиз о достижениях Арта, и предпродажи взлетели до небес. Куда ни глянь, я повсюду встречала эту обложку – на обеденных прогулках, проходя мимо нагроможденных в стопки томиков, на прогулках в кафе, где люди попивали капучино, уткнувшись в книгу. Даже магазины, где не продавали книг, поставили отдельные стенды у входа.
Как-то по пути на работу я проходила мимо одного кафе и прямо у входа заметила коробку с целой кипой этих книг, а рядом – никого, и я, как будто так и надо, наклонилась, взяла экземпляр и незаметно сунула в сумку. Добравшись до рабочего места, я достала книгу и положила на колени. Мне нравилась ее увесистость, и эта тяжесть у меня в руках напоминала: дело сделано. Все закончилось.
В тот день я так ее и не открыла; и до сих пор не читала. Раньше мне было любопытно, что он там написал – вдруг описал меня или Нат в том или ином обличии. Свою дочь. Нашего первенца. Но откуда нам знать, какими нас видят другие, какие наши версии живут в умах людей? Кем мы с ней стали для Арта, когда все это кончилось?
В тот год, окрыленный успехом, он редко появлялся дома и все время говорил, говорил, говорил без конца, как кукушка в гнездышке крапивниц. Но, как выяснилось, записей уже никто не ведет, а слова отмирают с поразительной скоростью. Арт шел к упадку медленнее и долго еще распинался о своем триумфе, хотя обложка его детища давно уже сошла с полок бестселлеров. В «Истон Гроув» тоже затаились, и неважно, сколько мы звонили им в надежде на очередное интервью или хотя бы семинар, они все время отнекивались. В конечном счете консультанты просто перестали отвечать и поручили работникам на ресепшене ссылаться на дату нашего ближайшего совместного приема, где мы уже и обсудим «подобные вещи».
За весь триумфальный период Арт ни разу не взял в руки ручку, хотя бы даже составить список покупок. Еще пару лет он безвылазно отсиживался дома, все ждал несуществующих контрактов, и только потом понял, что все пропало и его распрекрасная книга погребена под сотнями, а то и тысячами других не менее прекрасных книг, опубликованных как до, так и после.
Я думаю, Арт так и не смирился с тем, что труд всей его жизни, его magnum opus, так просто затерялся в перенаселенном сонме голосов. Скрепя сердце, он вернулся к себе в кабинет, взял ручку и попробовал заново пройти этот цикл. Я не виню его за малодушие. Он думал, что успех на литературном поприще перевернет его мир, а этого не случилось. И даже если он создаст второй шедевр, тот тоже долго не протянет, и Арт опять останется один на один с чистым листом. Он никогда не говорил этого вслух, но я-то знаю, что так он и думал. Я спорила с ним, снова и снова.
Пыталась его подбодрить. Приносила в кабинет еду и горячий чай, растирала ему плечи, пока он бездумно сидел над пустым листом бумаги. Мне нужно было, чтобы он и дальше писал и финансировал нашу программу. Мамина кругленькая сумма когда-нибудь кончится, и, хотя моя зарплата покрывала часть взносов, ее никогда не хватало. Так что я шептала ему на ушко слова утешения, уверяла, что читатели его все еще любят, чтобы он не прекращал писать. Но глаза мои устремлялись в окно, на ягодный куст в конце сада, на расползавшийся по стенам плющ. Арт больше ничего не писал, даже бульварных романов и дешевых детективов. Он перебивался редактурой, работая с чужими книгами, а иногда читал курсы лекций по литературному мастерству в университетах или колледжах и выступал на конференциях. Арт никогда не вдавался в подробности на тему того, почему он перестал писать, но мне всегда казалось, что он так застрял в своем великом романе, что будто продолжал бежать марафон, хотя уже и пересек финишную черту. Арт перешел на этап ненатуральной жизни. Он говорил, что потерял свой голос, и с годами, стоило ему попытаться что-то написать или сказать, в голове у него начинали наперебой бормотать, ворчать и нечленораздельно скулить сотни разных голосов, хором переводящих его мысли на разные языки, которых он совсем не понимал. Остался ли среди них его собственный тягучий американский выговор, он не знал – сам его уже не слышал. И хотя он храбрился и добродушно отмахивался, прежнего Арта не стало, и он маялся, слоняясь по дому не по годам угрюмой походкой. К тому времени мы уже спали в разных спальнях – Арт перебрался в новенький флигель, пристроенный сзади. Я так туда и не хожу, в это чуждое мне место. А исследовать подобные заморские края уже не представляет для меня интереса.
Так чего же я ждала? В самом начале? А я от них ничего не ждала.
Может, именно поэтому они меня и выбрали. Когда врачи копнули глубже, убежденные, что я наверняка вынашиваю тайный мотив, честолюбивый замысел, о котором я не смею сказать вслух, я ответила им прямо: «Я ничего от вас не жду, потому что не знаю, могу ли дать вам что-то взамен».
