С чего всё началось? Я не знаю…
Ты просто появилась в моей жизни. Вошла в неё без стука, без звонка – так, как ты обычно делала всё и всегда. Непредсказуемая. Удивительная. Честная. Жестокая. Открытая. Смешная. Злая. Глупая. Ты всегда была для меня закрытой книгой.
Почему закрытой? Я не понимала тебя. Не понимала твоих поступков, твоих слов, твоих выставленных среди зимы на ледяной балкон цветов, твоих глаз, сияющих сквозь темные очки в неосвещенном помещении. Твоих рук, принадлежащих всем. И твоей души, не принадлежавшей никому.
Ты очень долго шла ко мне. А я к тебе. Слишком многим были наполнены эти годы. Но я ни о чем не жалею.
Ни о слезах, пролитых в никуда, ни о телефонных трубках, изгрызенных зубами, ни об изрезанных ножницами венах, ни о боли которая словно вторая оболочка однажды вросла в мое сердце.
Я жалею только об одном: о том, что так тяжко и долго я пыталась понять тебя. Постичь. Прочитать. Ворваться туда, куда простым смертным не было дороги, туда, где всё было заперто на сотни замков.
На то, чтобы понять тебя, мне понадобилась целая жизнь.
На то, чтобы полюбить – одно мгновение.
Женька проснулась от странных звуков. Свист, что ли? Да… Казалось, кто-то насвистывает мелодию из «Сплина». Осторожно открыла глаза, и обвела взглядом комнату. Три кровати, стол, полка, холодильник, шкаф, – вот и всё немудреное убранство комнаты № 243 общежития таганрогского пединститута. Девушка зевнула и вдруг застыла, позабыв закрыть рот. На подоконнике, за занавеской, виднелась чья-то спина, оттуда же и слышался свист.
– Ты кто?, – подавив еще один зевок, спросила Женька.
Спина не удивилась:
– Лёка. Мама с папой, правда, назвали Леной, но Лёка мне больше нравится.
– Ясно.
Тут человек с подоконника развернулся и буквально впрыгнул в комнату, оказавшись высоким худым существом в белой рубашке и на вид неопределенного пола. На голове существа была непонятная причёска когда-то темных, а сейчас осветленных до прозрачности коротких волос. В глазах – ярко-синих – скакали и строили рожицы чертята. А в руке существо держало бумажный самолетик.
– Привет!, – смешливые глаза уставились прямо на хозяйку комнаты, и дурашливый чертик показал язык, – А я тут самолетики пускаю.
– Привет…, – Женя перевела взгляд на стопку бумаги на подоконнике и вздохнула, – Здорово. Только это был мой курсовик.
Гостья распахнула глаза:
– Серьезно? Ох и ни фига себе. А чего ж он тогда на шкафу пылился?
– Убрала утром, чтоб соседки по ошибке с собой не утащили.
– Мда… Дела…, – Лёка посмотрела на самолетик в своей руке и, резко повернувшись, запустила его в распахнутое окно, – Ну и фиг с ним. Сейчас спустимся и всё соберем. Одевайся давай! Ну, чего ты сидишь?
Женька сидела, потому что больше всего ей хотелось снова забраться под одеяло, обнять подушку и проспать еще, как минимум, лет пять. Но делать нечего – пришлось вставать…
Вдвоем они спустились вниз. И долго ползали на коленках под окном, собирая остатки Женькиного курсовика. Яркое зимнее солнышко дурашливо светило прямо в глаза и было отчего-то очень легко и радостно.
А потом, когда мятые листки бумаги были собраны в неаккуратную стопку, Лёка вдруг предложила:
– А пошли ко мне чай пить?
– Зачем?, – удивилась Женя. Она собиралась вернуться в комнату и поспать еще немножко, пока не пришли из института подруги. И ей совсем не хотелось никакого чая…
– Как зачем? Затем, чтобы… О! У меня варенье есть. Абрикосовое. Пойдет?
– Пойдет, – Женька против своей воли улыбнулась, – Ну ладно, пошли.
И они пошли. Да так быстро, что почему-то не появилась даже мысль спросить, наконец, кто такая, что нужно и куда вообще они идут.
– Заходи!, – Лёка широко распахнула обитую черной кожей дверь и протолкнула Женю вперед, – Тапки под шкафом, выбирай любые. И проходи давай, на кухню. Варенье у меня там.
