Но в этой истории была еще одна сторона, превращавшая уголовное преступление в политическую проблему: дело шло о трофейных рукописях, наличие которых в советских хранилищах и в 1975 году, когда многие были уже открыто возвращены «братской» ГДР, продолжало официально оставаться тайной. Поэтому по поводу огласки истории в ЦГАДА все время шли какие-то колебания. Совсем скрыть ее было уже невозможно: в нее оказалось так или иначе вовлечено слишком много людей, не связанных запретами. Признать же публично, что в одном из ценнейших советских архивов не сумели сберечь хранящиеся там рукописи, да еще несколькими десятилетиями ранее вывезенные из Германии и находившиеся тут тайно, советские власти тоже не решались. Но слух уже шел по всей Москве, и наконец все-таки что-то напечатали в газете, не вдаваясь в подробности. Участие в этой истории было одним из последних моих дел во время работы в библиотеке.
В 1976 году я опубликовала в «Литературной газете» статью «Что мы оставим в наследство?». Она была посвящена собиранию в архивах личных документов — писем, дневников, воспоминаний — обыкновенных, ничем не выдающихся людей. Вопрос этот занимал меня давно, но был сформулирован для себя отчетливо после подготовки к печати справочника «Личные архивные фонды в государственных хранилищах СССР». Именно тогда стало ясно, как ничтожна доля таких бумаг в необозримом множестве личных фондов, уже хранившихся в архивах, музеях, библиотеках, научных институтах. А собственный собирательский опыт убеждал в огромном значении таких документальных комплексов для понимания времени, в которое жил человек, — иной раз перевешивающем значение бумаг деятеля, чье имя значится в любой энциклопедии. С другой стороны, признание необходимости их собирания и сохранения повлекло бы за собой немало сложных проблем: прежде всего, разработки критериев отбора, а затем изменения всей системы комплектования государственных архивохранилищ. Газета, напечатав мою статью, призвала к ее обсуждению. И действительно, последовала дискуссия, продолжавшаяся на страницах печати несколько месяцев. Участники ее разбились на два непримиримых лагеря. Меня широко поддержали ученые, знавшие цену таким документальным свидетельствам. Как и следовало ожидать, решительными оппонентами моих предложений стали государственные архивы, практически не собиравшие тогда архивы не только «рядовых» людей, но и вообще личные фонды (за исключением, конечно, ЦГАЛИ). Одним словом, дискуссия эта, теперь совершенно забытая, превратилась тогда в некое культурное событие. При всех произошедших с тех пор переменах одно осталось в неприкосновенности: архивные материалы «рядовых» людей как не собирали, так и не собирают. Впрочем, уже во время перестройки Б. Илизаров начал создавать свой «Народный архив», формировавшийся как раз из архивов «рядовых людей». Но это редкое исключение.
В те же годы я вернулась к тому, чем занималась когда-то, — к истории движения декабристов. После издания в 1955 году сборника «Декабристы. Новые материалы», в котором я опубликовала, как уже гоьорилось, воспоминания B.C. Толстого, я напечатала в следующем году в «Литературном наследстве» небольшую статью об отношениях декабристов с петрашевцами, а потом, когда закончила обработку архива И.И. Пущина, его обзор. Вернуться к этим занятиям после почти двадцатилетнего перерыва меня заставила работа над записными книжками С.Ф. Уварова, которая совпала с отмечавшимся довольно широко в 1975 году 150-летием восстания декабристов. Мы готовили специальный выпуск наших «Записок» с публикациями многих замечательных документов.
И, как редактор выпуска, я снова с головой погрузилась в проблему декабризма — главным образом, конечно, в ее источниковедческом аспекте. Очевидно, я поумнела за прошедшие годы, потому что тогда с сожалением перечитывала свои старые работы по этой теме, думая, что теперь написала бы их на другом уровне.
А между тем развертывавшиеся в стране декабристские юбилейные мероприятия включали в себя конференцию в Иркутске осенью 1975 года. Личные мои обстоятельства были очень тяжелыми — я только что похоронила мужа, — но все-таки я полетела на эту конференцию, первый раз попав тогда в Иркутск.
На нее приехали многие ученые, не только из Москвы и Ленинграда. Образовалось некоторое сообщество исследователей. Сама конференция стала важным событием в жизни города, и это придавало ей ауру торжественности. Казалось, что для Иркутска нет ничего важнее. Все происходившее — а готовилось еще открытие музеев в домах, где жили Волконские и Трубецкие, — широко освещалось в местной прессе. Нас возили, конечно, на Байкал, возили в Урик.