Как ни странно, я с большим трудом восстанавливала в памяти многие события. Видимо, здесь играет роль известный психологический феномен вытеснения из памяти тяжелых страниц прошлого. Я обратилась к моим друзьям, тоже перенесшим, каждый по-своему, преследования и тяготы тех лет. Они — В.Г. Зимина, Ю.П. Благоволина, Наташа Зейфман, Нина Щербачева, Наташа Дворцина, наконец, Мариэтта Чудакова, на которую я особенно рассчитывала, зная ее обыкновение вести дневники, — очень помогли мне в восстановлении картины происходившего. Обращалась я и к некоторым другим моим знакомым, так или иначе причастным к борьбе вокруг Ленинки в 80-х годах, — прежде всего к Е.И. Кузьмину, тогда журналисту «Литературной газеты», или, например, к Виолетте Гудковой, долго боровшейся за доступ к архиву Булгакова. Стоит ли говорить, сколь многих участников этой борьбы нет уже среди нас!
Из всех их ответов на мои вопросы, моих собственных воспоминаний и документов моего личного архива сложилась, конечно, некая мозаика, куда каждый внес свое. Но и в ней оставались существенные пробелы. Кроме того, всем нам были во многих случаях не понятны истинные пружины тех или иных действий функционеров тех лет.
Поэтому мне пришлось подойти к освещению событий как к обычной исследовательской задаче. Удалось найти множество относящихся к этой истории документов: в делопроизводстве бывшего союзного Министерства культуры, в бывшем архиве ЦК КПСС (теперь Российский государственный архив новейшей истории), в архиве самой библиотеки и в личных архивах современников и участников событий, согласившихся мне содействовать. И, конечно, понадобилось привлечь тогдашнюю публицистику и литературу.
Разумеется, эта — в известной степени исследовательская — часть моих воспоминаний не может не включать в себя такой же, как прежде, рассказ о моей жизни и работе. Боюсь, что смешение жанров создаст некоторые трудности для тех, кто будет когда-нибудь читать мои воспоминания, но я не вижу иного способа закрепить в людской памяти эту драматическую историю.
Неоднородное поэтому изложение происходившего я начну в следующей главе.
Но прежде чем перейти к событиям, развернувшимся в течение более чем десяти лет, столь катастрофическим как для моей личной судьбы, так и, главное, для судьбы несчастного Отдела рукописей, должна сказать, что психологически (как выяснилось, практически тоже) я была к ним совершенно не готова, — и объяснить почему.
В начале 70-х годов происходило активное наступление властей на общество. Шли известные всем аресты, насильственные высылки из страны. В январе 1974 года исключили из Союза писателей Лидию Чуковскую, в марте — Войновича. Угрожала скорая высылка Галичу. Я уж не говорю о таком событии, как выдворение из страны Солженицына. Тем не менее действия, демонстрировавшие судорожную и злобную реакцию власти на все растущее и прорывавшееся наружу общественное недовольство, плохо связывались в сознании с жизнью каждого из нас, обычных советских граждан. А мы с мужем принадлежали к наиболее благополучному в то время слою советской интеллигенции. Павлик работал в одном из ведущих институтов Академии наук — Институте химической физики. Он уже давно отошел от прежней своей тематики, связанной с ядерным оружием, но и нынешние его занятия щедро финансировались государством. С этой стороны проблем не было. Докторская его зарплата и моя кандидатская по нормам того времени вполне обеспечивали потребности нашей семьи. Правда, у нас, в отличие от большинства друзей, не было полагавшегося «джентльменского набора»: ни машины, ни дачи. Но причина заключалась только в нежелании Павлика заниматься и тем и другим. Ему, как лауреату, несколько раз предлагали и машину, и участок — но он всякий раз отказывался, и его в этом поддерживали наши уже взрослые дети. Но дело не в бытовых частностях. Главное состояло в ощущении полного делового и семейного комфорта, привычной вписанности в систему — ощущении, которое за годы, прошедшие со сталинских времен, при сравнительно мягком режиме, прекрасно сочеталось со столь же привычным отвращением к самой системе.
«Времена не выбирают», — сказал за всех нас поэт, подобно нам не конфликтовавший с властью, а просто, не обращая на нее внимания, воспевавший свой личный мир и радость жизни в нем. Живя в недостойных условиях, которые — мы не сомневались! — на нашем веку не изменятся, главным было, вопреки этим условиям, делать возможное в них, достойное человека дело. Тогда достигался мир с самим собой.