— Твою дивизию… — выдохнул я. — Так это что, правда?
Лена оторвалась от записей и подняла голову. В ее огромных глазах застыли слезы. Одна капля не удержалась за баррикадой из намокших ресниц и покатилась по щеке.
— Их что… расстреляли? — судорожно вздохнула девушка, утирая ладошкой лицо.
— Наверное… Твой отец знал?
— Я не знаю… — Лена растеряно пожала плечами. — Папа мне никогда не рассказывал эту историю… И бабушка… бабушка тоже не показывала книгу… — девчонка привалилась к моему плечу, крепко сжав ладошки. — Я тогда маленькая была, что-то услышала, когда они спорили, отложилось в памяти, вот и вспомнила не пойми что…
— Интересно, почему?
— Потому что маленькая и неразумная. Не надо оно ей. Многие знания — многие печали, — раздался густой мужской голос от порога.
Мы оглянулись, в дверном проеме стоял Николай Николаевич собственной персоной, уставший и чуть осунувшийся. Блохинцев тяжелой поступью пересек комнату и опустился в любимое кресло.
— Ох уж эта мне Полина Федоровна… — покачал головой, глядя на брошюру в наших руках. — Спрашивается, зачем показала? Фантазии, все фантазии… Иван Карпович под конец жизни плох стал. А после гибели дочери и вовсе стал заговариваться. Мама ему по доброте душевной помогала, перепечатывала рукопись, потом снесла в типографию к знакомому, чтобы переплели. В музей отдавать не стала, да, мама? — чуть повысив голос, обратился Николай Николаевич к невидимой матери. — А все почему, спрашивается?
— Почему? — выдохнула Лена.
— Потому что до конца не верит в написанное.
— Но… Папа! Как ты можешь! — воскликнула девушка.
— Спокойней, моя дорогая, будущему доктору не пристало выдавать свои эмоции. Контролируй себя. Нет, в части воспоминаний о жизни в оккупации не возникает никаких сомнений.
— А что Вам кажется сомнительным? То, что немцы шарились в подземелье? — внимательно глядя на доктора, уточнил я.
