Элге разглядывали бесцеремонно и любопытно: фамилию лорда Форриля, члена Большого королевского совета, знали. Извинились, что не смогли дать о себе знать раньше — ведь Виррис не оставила нового адреса. Неудобные вопросы: почему вот эта немолодая радушная женщина сама, или дочь её брата, мама Севиль, не забрали осиротевших девочек в свой дом, Элге не стала задавать. И так ясно — по их лицам, тщательно произносимым словам, извиняющимся улыбкам. Две несовершеннолетние сироты без гроша за душой, одна из которых к тому же имела некоторые проблемы со здоровьем и магическим даром. На решение проблем младшей требовались средства, а старшую надо было бы устраивать в учебное заведение, вывозить в свет, по новому кругу искать выгодную партию… Хейтен сам виноват, что столь неосмотрительно и неудачно вложился в предприятие, которое не принесло дохода и увело его в глубокий минус.
Но это всё прошлое, много воды утекло, а в настоящем… В настоящем перед Джилой и Севиль сидела успешная родственница, имеющая в мужьях весьма перспективного мага, происходящего из старинного знатного рода, к тому же рода состоятельного, а уж про свёкра и его связи-знакомства-влияние и говорить не приходится.
Элге слушала женщин со смешанным чувством: с чего они взяли, что лорд Тивис-себе-на-уме что — то станет делать для новообретённых родственников? Он и саму Элге-то с трудом терпит, разве что зубами не скрипит.
— Я буду счастлива принять вас в нашем доме, — тем не менее сказала Элге.
Они ждали именно этих слов, так почему бы и нет.
Уводя беседу от влиятельного и успешного королевского советника Тивиса Форриля, она выразила сожаление, что почти никого из родни не помнит, и так редко виделась с ними, пока папа с мамой были живы.
— Видишь ли, Элге, — легко пожала плечами Севиль, — мы… моя мама, бабушка вот не даст соврать — тоже… в общем, мне кажется, истоки этого отчуждения следует искать глубже, в то время, когда жила Райна.
— Моя мать, — перехватила нить беседы старуха. — Райна Адорейн очень ревновала старшего брата к родителям. Как сейчас помню, очень недовольна была. Вроде младшая, должна быть самая любимая, любой каприз — ан нет. Бердт на первом месте. Очень его берегли, переехали сюда из-за него. Говорили, там, где они жили раньше, климат неподходящий для его здоровья — хворал часто.
Элге слушала и только следила, чтобы не приложить ледяные ладони к пылающим щекам.
— Я не припоминаю, чтобы у нас упоминали о слабом здоровье прадедушки, — задумчиво отозвалась она.
— Кто теперь скажет. А ещё… — нараспев продолжила леди Джила, глядя сквозь Элге, — мама несколько раз слышала от отца с матерью странное замечание — «несчастный сиротка». Никаких сирот на попечении нашей семьи не находилось, никто посторонний с нами не жил, и мама предполагала, что так обращаются именно к дяде Бердту. Даже по остальной родне пускала слухи, будто бы дядя — приёмный ребёнок. И… многие к её словам прислушивались. Пока родители мамы и дяди были живы — ещё ничего, терпимо, а уж потом… Верили — не верили, а отгородились от него постепенно. Сам дядя Бердт, к слову, мою маму любил. А вот мама, когда дядя уже женился и обзавёлся собственным домом, со временем стала навещать его реже, а после, когда твою прабабку арестовали и… Прости, дорогая.
Элге сдержанно кивнула. Прабабушка и прадедушка ушли из жизни задолго до её появления на свет. А вот рассказ Джилы многое прояснял, но и запутывал одновременно.
Девушка вдруг вспомнила, что в галерее предков не висело его портрета. Говорили, то на реставрации, то заказан новый по старым рисункам, но у них сохранился только их общий с прабабушкой Элгарией небольшой альбомный портрет, про который говорили, что он мало похож на оригинал. Воспоминание отозвалось болевым уколом в виски, и девушка, делая вид, что поправляет локоны возле лица, коснулась занывшей кожи холодными подушечками пальцев.
Элге оставила Адорейнам леаворский адрес, осторожно обойдя вниманием упоминание о Виррис; если сами спросят про неё — то напишет и её адрес. Не стирая с лица вежливой улыбки, договорилась поддерживать добрые отношения.
Долго не могла уснуть, ворочаясь в слишком большой и мягкой гостиничной постели.
Вир поступала отвратительно, скрывая от неё её собственную силу. Обманывала насчёт поступления и учёбы в Леаворской Школе.
