Подавила в себе внезапное бестолковое желание надеть лучшее бельё и самое нарядное платье. К чему?? Разве хочет она понравиться этому отвратительному человеку? Или красивое кружево заставит его действовать быстрее и как можно живее закончить…это всё? Он нашёл её привлекательной и в немаркой дорожной одежде. Бррррр. Но в последний момент все-таки остановилась не на дорожном, а обычном платье, с высоким горлом и длинным рядом мелких пуговок спереди. Пусть помучается, расстёгивая. Небо, о чём она думает..!
Не помнила, как добралась до кромки леса. Изредка слуха Элге достигало пение птиц, вот и все звуки, и если бы они ещё успокаивали, радовали слух, как раньше. На северо-запад, мимо Бурого ручья, дальше, вглубь, минуя старые заброшенные штольни… И не думать, ни в коем случае не думать, не представлять, как её кожи будут касаться противные, совершенно чужие руки…
Её затрясло. Представляла перед глазами ту врезавшуюся в память сцену у госпожи Фатты, тонкую руку наречённой невесты на локте её…Её Мадвика! А саму трясло как от озноба, и зубы стучали друг о дружку, как будто не середина лета, а самый морозный из всех зимних месяцев.
Один раз. И потом целая жизнь рука об руку с Мадом. Любовь в его глазах позволит забыть о постыдном. Дети… Да, об этом Элге и станет думать, пока идёт через лес, который и впрямь в этот раз сам собой расступался перед ней.
Он почувствовал появление рыжей ещё яснее, чем позавчера.
Осторожная, недоверчивая радость тронула уголки губ в подобии улыбки.
Уже одолела половину пути. Быстрая. Сомневающаяся в правильности своего решения — но идущая вперед. Отчаянная и злая. Ничего, переживёт он ее злость и её брезгливость. Если понадобится, даст ей специальный отвар, способствующий как раз-таки снижению этой брезгливости.
Несмотря на то, что солнце ещё не село, а на дворе стоял июль, Элге куталась в прихваченный из дома плащ. Только усилием воли удалось справиться с выбивающими дробь зубами. Это всё нервы. Знала бы сестра… Видели бы родители, мама…От такого позора умереть на месте — великое благо. Голос Мадвика, то тихим ласкающим шёпотом, то чуть вибрирующим рокотом звучал в её голове от заброшенного городища и до самого берега озерца, и был её единственной крошечной путеводной звёздочкой.
Пока она добиралась, маг успел неспешно искупаться — любил он водные процедуры, что поделать, да и хотелось хоть как-то привести себя в порядок. Высушил длинные космы естественным образом, собрал их, чтобы не мешали, не путались у лица. Движением брови заставил удалиться из купальной чаши воду, заклинанием заставил набираться новую — девица наверняка явится нервная, взбудораженная, мельком оглядел обстановку в своем жилище — убрал пыль, спрятал исписанные формулами листы в шкаф, перестелил свежую постель. Зачем..? Будто оценит она порядок и приготовления! Но, поджидая прихода девушки, и какой-то нехитрый ужин собрал на стол, на случай, если ещё и голодная явится. Просто образец хозяйственности в непролазной глуши! Зажёг фонарики возле входа, просто так. Солнце ещё не зашло окончательно, темноты нет. Успевает девица. И, стянув обувь, растянулся на кровати в последних минутах ожидания.
В нескольких шагах от полянки, в тени еловых ветвей, девушка остановилась и повернула назад. «Не могу. Не смогу!» Но эти несколько обратных шагов со всей ясностью встало перед её взором родное лицо Мада, серые глаза, полные надежды и ожидания. «Будь ты проклят», — серыми каменными глыбами скатились с её губ беззвучные слова. Не в адрес Мада, конечно. Ноги, словно свинцовой тяжестью налитые, ещё раз повернули — в сторону полянки.
Элге успела накрутить себя. Собиралась стоять недвижимой куклой — ему надо, пусть сам и действует, как считает нужным. Но…вспомнив его язвительные речи, поняла, что очередной порции насмешек, высказанных тем неприятным лающим голосом, не перенесёт. Чем быстрее маг получит своё, тем быстрее и Элге освободится наконец от ужаса, липкими пальцами держащего горло.
Над дубовой дверью весело горели фонарики, в которые стучались тонкими крылышками глупые сумеречные мотыльки. Элге притормозила на крылечке, нервозным жестом стянула с плеча сумку, вздохнула. На казнь, так с ровной спиной.
Девушка вошла и, не глядя, толкнула дверь. Та со скрипом закрылась. Колдун лежал на постели поверх светлых шкур и смотрел на неё. Даже не встал при её появлении. Взглянула в его обезображенное лицо без стеснения, с болезненным выражением, и дёрнула завязки плаща. С тёплым хлопком тот складками осел возле её ног. Рыжая гостья слепо перешагнула и взялась за воротничок платья — от самого горла вниз, до талии, сбегали круглые пуговки. Забывшись, он смотрел, как она вытряхивает пуговки из петелек, одну за одной. Молча, со злой размеренностью, не отрывая взгляда от его лица. Кажется, только его дыхание в комнате и слышно. Когда в расстёгнутом вороте стала видна соблазнительная ложбинка, он опомнился и поднялся с кровати.
— Стой.
Ого, это его голос? Он прокашлялся и попробовал заново:
