— Она вечером ко мне пришла, девочка-то, как служба у господ закончилась, так и отпросилась. От ребёночка просила избавить. Не люблю я это, госпожа, как на духу клянусь, не люблю, а и отказать не могу, понимаете? Не я судья, чтобы решать судьбу таких девчонок и заставлять их оставить ребёнка, если он в тягость. Но была бы моя воля — я бы только в родах помогала, новая жизнь, чистая, светлая — это высшее чудо.
Женщина тяжело вздохнула.
— А у этой — три месяца уже, как бы ни четвёртый пошел, нехороший срок для вытравления, но я старалась, я очень старалась. Поговорила с ней наперёд, конечно, попыталась выяснить, так ли необходимы крайние меры. А она в слёзы. Или помогите, говорит, или мне только в реке топиться. Мужа нет, о большем расспросить не удалось — скрытничает.
— Мне так жаль.
— Не то слово, госпожа! И молоденькая ведь, лед девятнадцать всего и этот… от которого понесла — первый был, говорит. А она упёрлась — делайте, бабка Берта, и всё тут! А последствия-то!.. Это завсегда такой риск… Но клянусь вам, госпожа, всё делала я на совесть: травы понимаю, приготовила ей отвара, чтобы боль унять, всё у меня чистое, и инструменты, и материалы, а вот не достало моего умения. Оставила её на ночь у себя, всегда так делаю, наблюдаю, нет ли каких последствий, жара или воспаления. Лёд ей на живот положила, чтоб, значит…ну да ладно, вам, наверное, ни к чему мои подробности. И вот — как сглазила. Ночь наступила, а девочка слабеть начала. Жаловалась на головокружение, тошнило её. Плохие признаки госпожа, — покаянно шептала повитуха. — И кровь не унимается. Что я только не перепробовала! И самое досадное — ночь на дворе, а у меня рядом нет никого, чтоб за подмогой послать или самой сбегать. Не оставишь же девку одну в таком виде. Жар у неё поднялся, а потом смотрю — в беспамятство провалилась; руки холоднющие, ногти с кожей цветом слились, губы белые, вздрагивает, а сама не в себе, ни на что не реагирует. Страшно, что помрёт!
Элге и самой сделалось страшно. Целителя бы сюда, настоящего, не только травками — заговорами владеющего — исцелил бы бедную девушку вернее всяких магических манипуляций с листиками да цветочками! Что она может против смерти, уже наложившей жадную лапу на беспомощное девичье горло?
— А сейчас как она?
— Крайне плохо, — созналась повитуха, и наблюдать растерянность у этой женщины было вдвойне не по себе. — Пузырь со льдом я не так давно убрала — вижу, толку нет, живот промёрз до самого нутра, а она все вытекает и вытекает, кровь-то. И за работу свою, госпожа, поручусь: нет у девки повреждений, не потревожила я ей ткани, понимаете?
— Верю, — искренне кивнула Элге.
— Я не могу остановить кровь, — беспомощно сказала Берта. — Я не магичка, одних моих знаний, и заговоров, выходит, недостаточно. Госпожа… о вас столько доброго говорят. Помогите спасти дурёху! Уходит ведь!
— Я не целительница, — с сожалением признала Элге, быстро споласкивая руки под струйкой воды. — В вашей квалификации, госпожа Берта, сомневаться не приходится. Я могу только постараться увидеть необходимый состав трав, которые помогут. Надеюсь, что помогут. Мне надо взглянуть на девочку.
— Идёмте, — суетливо всколыхнулись тёмные юбки, когда Берта повернулась, чтобы вести гостью вглубь дома. — У меня здесь отдельная спаленка, вот сюда, госпожа…
— Элге, — подсказала девушка.
Не стала поправлять обращение, не до титулов сейчас. Время, отмерянное больной Небом, истекало и самым главным являлось спасение её жизни. Перед этой задачей отступили все личные терзания и беспокойство.
Комнатка оказалась маленькой и простой, но очень чистой и по-своему уютной. Большую часть помещения заняла невысокая крепкая лежанка, застеленная белым чистым бельём, и лицо лежащей на ней девушки почти сливалось с ним. По подушке разметались длинные русые волосы с ярким золотистым отливом, закрытые глаза казались обведёнными черными тенями.
