— Я не вправе спрашивать тебя, но всё-таки: что случилось? Почему ты пошла на это? Всё-таки ребенок, новая жизнь…
Элге сбилась, борясь со сжавшим горло спазмом. Между тонких тёмных девчонкиных бровей пролегла складка, на мгновение она закусила губу.
— Нечего рассказывать, обычное дело, — в голосе разливалась горечь. — Я служу в одном доме у больших господ. Хозяева они неплохие, добрые, платят исправно, выходные дают… Господин оказывал знаки внимания. Вот и оказал. А я, дура, не сразу сообразила, а то пришла бы раньше. Берта сказала, на более раннем сроке всё прошло бы куда легче, а у меня три месяца уже…
Элге прикрыла глаза, только машинально поглаживала её кисть. Больно было как за себя.
— А что твои родные, родители? Кто-нибудь есть? Если…
— Есть, конечно, в деревне. Но как я там показалась бы — с пузом, немужняя? Это же такой грех, позор. Отец своими руками бы…камнями.
Она задышала чаще, отвернулась.
«Сволочь», — с ледяной яростью подумала Элге. Картина действительно ясная. Беременная прислуга не нужна ни в доме хозяйском, ни в доме отчем…Обычное дело у «больших господ».
— И… кто это? — стараясь говорить спокойно, а не сквозь зубы, уточнила Элге.
— Не надо, госпожа. Ни к чему. Я поправлюсь. Мне вот отпуск разрешили, я через Берту хозяйке записку передала, сообщила, что жива — здорова, от работы не отлыниваю.
Выходит, и это успела сделать усталая повитуха, пока сама Элге отдыхала.
Она слушала нехитрую речь, едва не плача, а девушка продолжала фальшивым бодрым тоном:
— Побуду ещё тут, у Берты, пока не разрешит вставать, и съезжу к себе домой, навещу отца с матерью, да и поправлюсь окончательно на свежем воздухе. Мне почти два месяца дали, представляете! Ценят мою работу, так-то у меня никаких нареканий не было. Отдохну да и вернусь, жалование хорошее платят, и мне хватает, и матери помогаю, чем могу: у них с отцом, кроме меня, ещё двое малых. А хозяин этот…Он меня больше не тронет.
— Почему?
Губы не слушались. Слушать девчонку было жутко. Обыденная история, горькая как полынь.
Та скривила губы в язвительной усмешке:
— А он одну и ту же по нескольку раз не…пользует. А за вас, госпожа, я всех светлых богов молить буду. За вас и за Берту-повитуху. Вернули меня, выходили. Вовек не расплатиться!
— Ты мне ничего не должна, — заверила Элге. — А вот мерзавцу этому я бы лично что-нибудь ценное «подлечила» бы.
— Пусть Небо решает, какого наказания он достоин, — тихо уронила девчонка. — Я не спросила вас, как ваше имя, госпожа? Молиться буду, клянусь, каждый день просить за вас.
— Леди Элге, — улыбнулась она. — А ты..?
— Эльма, — смущённо представилась девушка. — Мать где-то услышала, у благородных, и назвала.
— Красивое имя, — согласилась Элге. — Отдыхай, Эльма, выздоравливай, а я, когда доберусь до дома, пришлю для Берты ещё один сбор, отвар из него поможет тебе быстрее восстановить силы. Дело твоё, я не вправе учить тебя жить, но после такого я бы не вернулась к этим хозяевам.
— Спасибо, леди Элге, — откликнулась девчонка, и ещё тише добавила: — Может, и не придётся, если удастся найти другое место. Спасибо вам за всё.
Платы Элге не взяла и с Берты, воззрившись на протянутые деньги с откровенным возмущением.
— Но как же… Столько времени провели возле больной! — растерялась Берта, не прекращая попыток сунуть злосчастные монеты куда-нибудь. — Поди, больше суток на ногах, выложились до последней кровинки, лица же на вас нет, бледненькая такая!
— Не возьму. А вы не оставляйте Эльму, Берта, приглядите за ней до конца, а то она, мне кажется, чуть не завтра намеревается вставать уже.
— Я ей встану, дурёхе! Не для того с того света возвращали, чтобы новые сумасбродства творить!
— Именно. Берегите себя, Берта. Эльме я обещала прислать свой сбор для восстановления сил. Передам с посыльным, и для вас что-нибудь подберу.
И пока повитуха в шокированном неверии таращилась на девушку, та быстренько попрощалась и выскользнула из дома.
К себе вернулась уставшая, в измятом платье, но с весело блестевшими глазами, всё-таки спасённая жизнь — это так много. И ещё волновали те необычные реакции собственного тела, собственного внутреннего источника силы: прежде Элге могла иногда узнать суть болезни и отдельные детали увидеть мельком, но чтоб от сердечного центра к рукам шёл такой отклик!.. Чтобы видеть, будто сама болезнь истончается, уступает — это невероятно и требовало тщательного анализа. И за всё время, проведённое у ложа умирающей девочки, о собственных бедах и дурном поведении Элге и не вспомнила.
Виррис хлопотала на кухоньке, судя по умопомрачительным ароматам, встретившим девушку на пороге — готовила обед. Самое время.
— Наконец-то! — выдохнула старшая сестра с ноткой недовольства в голосе.
