Жених решительно отказывался поддержать беседу. Она сосчитала до десяти:
– Ходить и подавно необязательно. Я до четырех лет только ползала в пыли змеенышем. Потом как побегу! Вверх по ступенькам, все рты поразевали.
Нежелание показаться невежливой было сильней нежелания вступить в брак с паралитиком, который упорно молчал.
– А немым и вовсе не страшно. Пожалуйста: благочестивый Захария, дядя Захар, был немым, а какого сына родил.
Имя Иоанна, вооруженного кропилом, уже тогда гремело по всей стране. К нему шли толпами. Ничего, мы с ним не меняемся: Иоанн – хасей. А для Мэрим «без женщин жить нельзя на свете, нет!» Яшуа строг, но нежен. В этом подобен женщине (женоподобен). Вот и слетаются они (оне) на огонек этого подобия.
Женщина всегда немного влюблена в себя. Пузырек с благовониями в сапожке у ней отнюдь не в соблазн другим, как полагают левиты, но чтоб привычно благоухало при ходьбе. Ведь разуваются с левой ноги, а обуваются с правой тоже по привычке – отнюдь не в угождение Всевышнему[17]. Но кто хоть в малой малости разделяет с женщиной ее влюбленность в самое себя, тот встречает в ответ благодарность и ласку. Почему Яшуа и говорил матери «жено». А не уничижительно, как ей казалось. Он не из тех заскорузлых нечесаных пророков, что клеймят «иродиадою» всякую дщерь иерусалимскую. Без страха входит он в ее жилище, метёное, согретое уютом в отличие от кумранских пещер. Бремя его легко дочерям Сиона. «Много в том городе жен» – пел он, мир зол зайн. Зато и тянутся они к нему, своему жениху.
А с женихом-паралитиком все расстроилось в одночасье. Неисповедимыми путями пришел Яшуа в Ноцерет, где зарекся бывать, где против него все предубеждены. «Да мы тебя как облупленного…» – «Ах как облупленного? Ну так никаких чудес вам и никаких чудесных исцелений».
Мордехай безнадежно махнул рукой: «Я же говорил: свои уверуют последними, а без веры какие чудеса? Назаретская магнитная аномалия». Жениха унесли, ворча и бранясь: мол, чего Яшуа этот пожаловал – дразниться?» Получалось, что да. Что́ бы другие ни делали, всё наперекор.
Юдька рассказывал:
– Надо мыть руки, он – ноги, все подают милостыню, он – нет: подавать надо, когда никто не видит, иначе не зачтется. И учит, и учит. А ему: «Да ты же иосифплотников сын, откуда тебе знать? Ты же и не учился ничему». – «Это вам надо учиться, а мое знание от Бога». И всё ему не по носу. Почему воскрылья такой длины, а не короче? Увидел, ремень у кого-то порвался на сандалии. «Продай одежду своей дочери и купи себе обувь».
«Всегда любил хорошую обувь, – думает Мэрим. – Жалел, что на Храмовую гору можно только босиком». Яхуда рассказывает одно, а она слышит другое.
При том, что стряслось в синагоге, она присутствовала, сидела на галерее. Сперва все было красиво. Как и когда-то, тринадцатилетнего, его вызвали прочесть из Исайи. Мэрим и тогда любовалась на него с галерки.
– «Дух Господень на мне, ибо Он помазал меня благовествовать нищим и послал меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым – прозрение, измученным – волю, согрешившим – прощение, ибо не смерти грешника хочу, но обращения».
– Нету такого у Исайи, – сказал вдруг кто-то.
Тут началось:
– С учениками колосья срывал в субботу…
– Ходил к самарянам…
– И с ними ел…
– Немытыми руками…
А Яшуа в ответ:
– Вы, оцеживающие комара, а слона не примечающие! Своих почестей ревнители! Вы же готовы за три колоска, сорванных в субботу, казнить детей, потому как ученики мои суть дети.
И продолжал чтение:
– «Я господин субботы, ибо не человек для субботы, а суббота для человека. И не то, что входит в уста, оскверняет, а что выходит из уст…»
– Пусть покажет, где это написано.
– Как же показать слепым, прежде чем они прозреют, и глухим, до того, как Сын Человеческий возвратит им слух? Знаю, что скажете мне присловьем: «Врáчу! Исцели себя сам. Яви в своем отечестве, что явил в Капернауме». Нет, отвечу, нет пророку веры в своем отечестве, а что́ пророк без веры?
Кто-то, явно умалишенный, на голове дурацкий колпак («кова-тембель»), пал к его ногам:
– Прости, Господи, и сжалься над безумием моим, ибо верую.
– Прощаются тебе грехи.
Вмиг сорвал этот человек с головы дурацкий свой колпак и вышел исцеленный.
Все зашумели: «Кто может прощать грехи, кроме Господа?»
– Никто, – и стало тихо. – Кроме меня, никто, – повторил Яшуа.
Было слышно, как, никем не сорванный, в саду упал апельсин и так остался: суббота, Ноцерет застыл перед грозой.
– Я большее в меньшем. Как Царство Божие не умаляется тем, что внутри каждого, так и я больше Храма, в котором меня видите.
Они не поняли. Кощунство? Или сказать «я больше Храма» то же, что сказать «Храм в сердце моем», хотя сердце величиной с кулак?
Сложно разобраться в простом. Чем очевидней, тем запутанней. «Большее в меньшем…» Смутились деревенские мозги. На том бы Яшуа и остановиться, но спасение не знает благоразумных путей. Иначе ты – лжеспаситель, «машиах га-шекер», благо, Иудина земля течет не только молоком и медом, но и ложью во спасение.
