– Вы клянетесь Авраамом и от него ведете счет своего семени, а ему созерцать меня было в радость, – говорил им Яшуа.
– Аврааму – тебя?! – вырвалось у них. – Тебе и пятидесяти нет. Как Авраам мог тебя видеть?
– Повторяю вам, я – большее в меньшем.
– И ты больше Авраама?
– Больше всего, что вы видите. Как сын больше отца. Потому отец в сыне, как сын в отце.
– Положить конец этому богохульству! – раздались крики. – Смерть ему!
Скрюченные когтистые пальцы потянулись к нему, как тянутся они к сребреникам. И беззубые черные дыры изрыгали хулу на него. Его влекут к дверям. Мэрим побежала следом, а там уже запасаются камнями. Ой, Готеню…
Она оказалась в задних рядах толпы, сопровождавшей Яшуа к месту казни. У каждого в руке по камню. Не перебросишь взгляд поверх голов, обмотанных наподобие чалмы платками в красную и черную метку, – а меж дощатых спин ей не протиснуться, плотно пригнаны. Вдруг часть толпы на неровной местности подалась куда-то вниз, словно дощатый пол просел. Так Мэрим из последних стала первою.
Жертва предводительствует армией своих палачей. Яшуа нисколько не противился двум державшим его нотаблям. Лица их, с одинаковыми черными бородами, были как два ногтя, под которые набилась грязь. Обычной своей летящей походкой шел он в гору, те с трудом поспевали за ним. Можно подумать, он спешит показать им вид, открывающийся на Ноцерет сверху. Чтоб не отстать, ей приходилось бежать – боком, ибо не сводила с Яшуа глаз. Все равно не удавалось встретиться с ним глазами и передать ему «то, не знаю что».
Едва они достигли цели – крáя горы, круто обрывавшейся – как Яшуа под стоустое «ах!» прыгнул с нее, уступая сатанинскому соблазну быть подхваченным крылами ангельскими. В тот же миг Мэрим почувствовала, как из нее изошла какая-то сила, без остатка. Не держали ноги. Она бы упала, когда б не Яхуда. Он стоял позади нее и, сощурившись, смотрел, как медленно скользит по воздуху фигура брата, а за спиной у него, «как огромного воскрылья взмах», две надувшиеся плосатые простыни.
«Гора Прыжка»… После того, как он уплыл вдаль, Мэрим питалась слухами о нем. Питание скудное, растянувшееся на годы. Слышала, что кого-то воскрешал, кого-то исцелял. За это воскрешенных и исцеленных учил жить, наживая себе врагов и умножая последователей, в том числе и на самарийских территориях – а это уже к смущению тех, кому один шаг был до обращения. Трудно сделать последний шаг – признать, что добрый самаритянин лучше злого иудея. Что же это выходит, вся наша история: египетский плен, синайское откровение, цари и пророки, первый Храм, второе пленение, победы над сирийцами – все псу под хвост?
Юдька со всегдашней своей ужимкой поведал, что «наш Машиах» объявился в Кфар Кане у братца Якова. С трудом верилось, что он когда-нибудь прибегнет к гостеприимству Кубы. Впрочем, тот, кажется, был польщен. Во всяком случае, похвастался Яхуде, который не удостоился такой чести.
– А женщин-то вокруг него, мать честная! Всех зовут, как тебя: Мариями. Одна – Мири Мигдали, о ней лучше не спрашивай. И что там за мигдаль – умолчим[18]. Другая из Бет-Аньи, тоже Мария, сидит у его ног и с умным видом слушает. А третьей он вроде бы младшего брата на ноги поставил, после того как все врачи от него отказались. Вот она и бегает за ним как собачонка, Мария Клёпова или как-то так.
Мэрим загадала желание: если соберутся эти Марии у подножья трона царского, то и она присоединится к ним – отныне всех Марий царица, всех морей звезда.
– А кассой у него ведает Иуда. С таким именем самого себя обсчитаешь, это я тебе говорю по собственному опыту. На что ему Куба сдался – по местам боевой славы захотелось? Чудо… ты ж понимаешь. Чтобы превратить воду в вино, надо сперва превратить вино в воду. Месяц как дождя не было, откуда ей взяться в дождевых кадках, воде-то? Это – чудо. Надо знать, где чудеса искать.
А то и вовсе сорока приносила на хвосте что-нибудь новенькое:
– Слышь, мать, красавчег твой («ашейнер понэм») цáреву дочку подцепил, – сердце прямо оборвалось: путь к царскому престолу. «Или на плаху», – зашептал бес.
Это услыхала другая женщина, с долбленым ведерком.
– Дело вкуса, Ривочка. Кому красавчик, а кому и маменькин сынок в набедренном слюнявчике, – видать, забрало.
Тема имела продолжение. Те же и Ривка – там же у колодца:
– Принцесса в пророка втюрилась, знаете?
– В какого еще пророка?
– В закованного. Которого Ирод в Махероне держит. Влюбилась до полусмерти и вот чего придумала. Приласкалась к папаше своему, разгорячила его…
– Ври да не завирайся. Откуда у Ирода дочка, он же как мул.
– Ну не дочка, племянница. Девчонка молодая.
– Шломцион? Так и говори. Он на нее давно глаз положил, на матери для вида женился.
