– Братья, – начал воевода ласково, – время ли теперь бунтовать, когда на нас идут воры? Жалованье ваше и служба ваша за великим государем не пропадет.
– Да пропадает. Ты давно не платил нам жалованье! – кричал Колокольчиков.
– Давай жалованье, без того не пойдем, – ревела толпа.
– Что нам даром драться! – кричал Колокольчиков.
– У нас нет ни денег, ни запасов! – кричали стрельцы.
– Казны великого государя я еще не получал, – отвечал воевода, – но я дам вам жалованье из монастырской, митрополичьей и своей собственной казны.
– Так давай! – кричал Колокольчиков.
– Дам, дам. Но только и вы послужите честно и не сдайтесь ворам, – говорил воевода.
– Коли жалованье отдашь, будем служить, – отвечал Колокольчиков.
Скоро в палаты воеводы приехали митрополит и Красулин. Митрополит сказал увещание и обещал дать денег, а Красулин проехал по рядам стрельцов. Стрельцы успокоились.
Посовещавшись с воеводой, митрополит послал в Троицкий монастырь, к келарю Аврааму и к своему ключарю Негодящеву за деньгами.
Стрельцы все еще стояли на площади, ожидая выдачи жалованья. Келарь и ключарь скоро пришли с деньгами.
– Вот две тысячи шестьсот рублей, – сказал воевода, подавая стрельцам деньги, – нужно будет – дадим еще, но и вы по-служите государю, и будет вам награда, о какой вам и на мысль не приходило.
– Рады служить великому государю! – крикнули стрельцы.
Они разошлись по домам.
Воевода с митрополитом и гостями заперся в своей палате.
– Сегодня ко мне в соборе, в час рассвета, прибежали караульные стрельцы, – поведал митрополит. – Они держали караул у Пречистенских ворот и видели на небеси чудо: все небо растворилось над Астраханью, и на город посыпались искры.
– Что же все сие предвещает, владыко? – спросил воевода.
– Пути Господни неисповедимы: на нас излиет факел гнева Божия, – отвечал митрополит.
– На Тебя единого вся надежда, – вздохнул воевода, взглянув на икону Спасителя.
– Надо побеспокоиться, чтобы жители и стрельцы не сносились с ворами, – сказал брат воеводы, Михаил Семенович.
– С юга Астрахань укреплена надежно, – напомнил Бойль.
– Я велю монастырским рабочим провести воду к солончакам из своих прудов, – сказал митрополит, – затопить проход.
– Там виноградные сады, по ним ловко пробираться во время приступа, – не мешало бы их вырубить, – продолжал Александр.
– Рубить не след: владельцы садов затаят на нас злобу, – вставил князь Михаил Семенович.
– Но, боярин, неужели ты оставишь без наказания сегодняшний бунт стрельцов? – спросил Бойль.
– Нельзя наказывать, они наши защитники, – сказал воевода.
– Зачем всех? Главное – наказать зачинщиков, – отвечал Бойль.
– Да, стрельца Колокольчикова следовало бы наказать, он, видно, всему делу голова, – подытожил князь Михаил Семенович.
Воевода послал за дьяком и велел написать бумагу губному старосте об аресте Колокольчикова.
Гости разошлись. Часа через два к воеводе явился губной староста астраханской губы Федор Фадеевич Зубов, человек высокого роста, с седыми усами и бородой, сутуловатый, с строгим взглядом старик.
– Согласно твоему письменному приказу от дьяка Табунцева я пошел задержать бунтовщика, стрельца Филатку Колокольчикова, – сказал он воеводе и замолчал.
– Ну? – торопил воевода.
– Но стрелецкий голова Красулин воспротивился сему, поелику, говорит, есть наказ Москвы стрелецким головам, дабы они не давали в обиду воеводам стрельцов, а управляли ими сами, – продолжал губной староста.
Воевода молчал. «Красулин-то, верно, сам подучил стрельцов, он-то и есть главный бунтовщик», – думал он.
– Что ж прикажешь теперь делать, боярин? – спрашивал губной.
– Я сам повидаюсь с Красулиным, – сказал воевода. Он знал, что свидание ни к чему не поведет, но не хотел уронить себя в глазах губного, оставив совершенно это дело.
Между тем голландский капитан Бутлер и немец, капитан Видерос, направлялись к низенькому дому, стоящему на южной стороне города близ ворот. На крыльце их встретил человек небольшого роста, опрятно одетый, с небольшой лысиной на голове – одним словом, тот самый немец-доктор, которого мы видели в прошлом году в Самаре, на квартире Кузьмина. С ним был молодой человек, лет тридцати, высокий, с задумчивым взглядом. Это был младший корабельный мастер Страус, будущий описатель гибели Астрахани и тогдашних кровавых дней.
Они вошли в чисто убранную комнату, квартиру доктора.
– Что нового? – спросил доктор.
– Да что ж, Ягонь, дело плохо – стрельцы бунтуют, – отвечал Видерос.
Бутлер рассказал доктору и Страусу подробности бунта.
– Что ж теперь нам делать, Ягонь? – спросил Бутлер по окончании разговора.
Доктор молча хлебнул пива из своей кружки и взглянул на Страуса.
– Дожидаться, когда с нас кожу сдернут, – с усмешкой отвечал Страус.
– Не шути, герр Страус, – сказал Видерос, – я знаю Стеньку, ведь нам несдобровать.
– Я давно, не шутя, говорил, что нужно бежать в море, а вы не слушались: срам морякам пускаться с боязнью в открытое море, – отвечал Страус.
– Да, не минуешь, верно, бегства, – проговорил Видерос.
– Это одно средство к спасению, – сказал доктор.
