Духов было около тридцати. Они знали, что идут за своими, такими же афганцами как и они, просто принадлежащими к отрядам другого полевого командира. Не раз и не два говорили муллы — страшный грех убить человека одной с тобой веры, такого же афганца как и ты. Но убивали. Убивали, грабили друг друга. И мстили за это — изощренно и жестоко. Среди полутора миллионов павших за время войны афганцев была доля и павших от рук таких же афганцев — и немалая…
— Все… Не могу…
Шило рухнул на выстуженный ледяным ветром склон, схватил рукой снег и жадно засунул себе в рот.
— Терпи…
Обмотки уже не спасали от холода, они шли через перевал. Здесь была только одна тропа, если сойдешь с этой тропы — ты обречен. Люди в горах протоптали тропы специально, чтобы ходить по ним, каждая тропа проведена сотнями ног прошедших по ней. Шаг в сторону — и тебя поджидает осыпь, пропасть, мины. Мины здесь были — их разбрасывали шурави с вертолетов, с систем дистанционного минирования, пытаясь хоть как-то перекрыть границу.
Скворцов снял с плеча ручной пулемет, приложился к прицелу, пытаясь понять, что у них за спиной. Ничего — только молочные космы дневного, морозного тумана мокро ложатся на горные склоны, накрывая их мутным одеялом.
В прицел он не увидел ничего. Но он знал, что духи идут за ними. Выбиваются из сил, мерзнут — но все таки идут. Потому что у них нет другого выхода. Если они не принесут своему амеру их головы — потеряют свои. Полностью разгромлен крупный отряд, убит командир, разгромлено и подкрепление, задача не выполнена. Гнев Пешаварской семерки, тех кто послал людей уничтожить Масуда, а вместо этого получил врага на всю свою жизнь и потерял в бою немало подготовленных людей будет неописуемым…
— Вставай, пошли!
Шило молча смотрел на командира
— Не могу я старшой. Не дойду.
— Что, с. а, дезертировать решил!? Прапорщик Шило, встать!
— Не могу… Пристрели — отмучаюсь… Все равно — ноги считай потерял. На кой черт я такой там, лучше сдохнуть.
Не говоря ни слова, Скворцов перевесил пулемет себе на шею, поднял руку прапора, закинул на себя. Начал поднимать, застонав от боли…
— Ты, старшой, охренел совсем…
— Либо пойдем вместе — либо подохнем тут. Тоже вместе…
— Отпусти… Да отпусти ты…
Опираясь на пулемет, Шило поковылял дальше по тропе…
— Застава…
Шило упал на колени застонав от боли. Не верилось глазам — проклятая застава, пограничная застава мимо которой они прошли совсем недавно была меньше чем в трех километрах от них. Маленькая, похожая на игрушку, притулившаяся около дороги и контролирующая ее. Застава как застава — какие-то мазанки, сложенные из камней огневые точки, чудовищным трудом откопанные окопы. Едва заметные с такого расстояния огневые точки с тяжелым вооружением, кажется, даже люди там есть…
— Сейчас вмажут…
— Все равно подыхать…
— Оно так…
Идти под гору было проще, чем в гору — только ноги уже совсем ничего не чувствовали. Приходилось опираться на свое оружие — как на костыль. А поскольку костыль был один — второй рукой приходилось опираться на плечо своего друга. Вот так, ковыляя, думая только о том чтобы не упасть, не попасть на осыпь, не чувствуя боли, два человека шли вперед, метр за метром отвоевывая у смерти. Они шли туда где были люди — пусть их захватят в плен, пусть все что угодно — им было уже все равно…
Пули хлестнули тогда, когда они прошли больше километра. Полтора оставалось до блока — до котором им уже не дойти никогда…
Повалились — где смогли. Понимая, что шансов нет — сверху вниз их расстреляют как в тире. Верней не так — здесь, на склоне не один путь как в горах — их тысячи. Разделятся на несколько групп, обойдут и добьют. Потом отрежут голову. В этом, кстати, нет ничего жестокого — просто, они должны предъявить труп врага своим командирам как доказательство их храбрости в бою, как доказательство их свершений на пути джихада. А труп тащить тяжело — черт возьми, самим то пройти этим путем тяжело. Вот и отрезали голову — чтобы врага можно было опознать и плюнуть в его мертвые глаза. Жестокостью здесь было другое — одного попавшего в плен советского солдата закопали в землю по шею и срали на него пока тот не задохнулся в дерьме.
Скворцов осмотрел пулемет
— У тебя сколько?
— Два полных и то, что в пулемете.
— У меня целых пять.
— Как говорил один хороший человек — если и подыхать, так с музыкой.
Лейтенант переставил пулемет на одиночные, сделал несколько выстрелов. После второго или третьего дух — маленькая точка на склоне, едва заметная даже в прицел, замерла и больше уже не двигалась…
— Мастерство не пропьешь.
— Сколько ни капли в рот?
— Уж и не помню. Местной кишмишовкой отравиться можно.
По скалам, по камням зацвикали, рикошетируя пули. Духи были еще далеко — но они приближались, они шли перебежками, понимая что против них — профессионалы. Полумертвые, загнанные как лошади — но профессионалы. А профессионал опасен ровно до тех пор, пока ты сам лично не приставишь ствол к его голове и не нажмешь на курок.
— Вертолетчиков помнишь?
— Вертолетчиков то… Хе-хе…
