Ниже, на тропинке ведущей к роднику из кишлака стоял бача! Одному Аллаху было ведомо, как он вышел ночью из дома и зачем он пошел сюда, к роднику — но он был здесь. Возможно, он пошел сюда из мальчишеского любопытства — услышал рассказы отца, что у колодца ночью бывают джинны и решил проверить — так ли это. Или наоборот — не так, в последнее время дети ходили в школы, школы открывали даже в мятежных районах, чтобы не отставать от проправительственных — а в школах рассказывали, что джиннов нет.
Как бы то ни было — он пошел сюда, ночью и наверное без спроса. И с ужасом убедился — что джинны существуют.
— Иблис…[253] — пораженно выдохнул пацан
Для Аймаля человеческая речь стала спусковым крючком, выронив наполняемую водой фляжку, он бросился вниз, на тропу. Пацан метнулся обратно в село, что-то тоненько пискнул — но не успел пробежать и десяти метров как Аймаль нагнал его. Нагнал, рухнул сверху, повалил на землю, пытаясь нащупать голову пацана чтобы отработанным движением свернуть шею. Резкая боль пронзила мозг — бача укусил его! Озверев от боли и неожиданности, Аймаль стал изо всех сил колотить пацана головой о камни. Он бил со всей богатырской силой с ужасом думая, что будет, если пацан все-таки извернется и вырвется, побежит в кишлак. Тогда их просто загонят и перебьют как диких зверей…
Не вырвался — после очередного удара под стальными пальцами Аймаля что-то хрустнуло, он почувствовал пальцами что-то липкое, горячее. Пацан больше не шевелился…
Услышали?
Аймаль замер на месте, уподобившись притаившемуся в засаде хищному зверю, всецело обратившись в слух. Если пацан был не один, если с ним кто-то был — он обязательно выдаст себя. Вздохом, шорохом — но выдаст. Свидетелей оставлять нельзя.
Но горы молчали. Молчали, потрясенные свершившимся злодейством. Они не в силах были говорить.
Чисто. Никто его не увидел, никто его не услышал. Никого больше не было здесь, в этих горах. Были только джинны — но они никому не скажут.
Аймаль, осторожно ступая, выверяя каждый шаг и оглядываясь после каждого шага, подошел к телу ребенка, поднял его — мальчишка еще не остыл, хотя был мертв, голова его болталась подобно ветке, сломанной ударом камчи. Повернувшись, Аймаль прошел пару десятков метров — он прекрасно видел в темноте и знал куда идет. После чего он размахнулся — и бросил еще не остывшее тело афганского бачи в пропасть.
Ни Мирза ни Бахт не спали — Бахт занял позицию левее от пещеры, наставив на тропу ствол РПК, а Мирзы вообще не было видно. Глупо было предполагать, что никто ничего слышал — воины племени джадран в ночной тиши слышали даже поступь джиннов по камням. Они не знали, что произошло, но шум насторожил их, и они были готовы к бою. Бахт мог хлестнуть на весь магазин по тропе, шквалом огня сметая идущих — а Мирза из ППС добрал бы тех, на кого не хватило пулемета Бахта.
— Братья, это я — негромко сказал Аймаль на пушту
Никто не сдвинулся с места. Никто не встал ему навстречу. Братья не верили ему — они хотели знать, не ведет ли он кого за собой по тропе. В разведвыходе можно было доверять только себе самому. Потому Аймаль встал на тропе и стал ждать, чувствуя на себе перекрестье прицела.
— Что случилось? — наконец, после долгого ожидания спросил Бахт из тьмы.
— Там был бача. Он видел меня. Я его убил.
— Кто еще?
— Никого, клянусь Аллахом.
Бахт какое-то время молчал, словно раздумывая верить ему или нет. Потом поднялся с лежки.
— Тебя никто не видел, брат?
— Нет.
Через какое-то время появился и Мирза. Молча выслушал нехитрую историю, размахнулся — и хлесткий звук пощечины эхом отразился от ночных гор.
— Сын ишака! Как тебя, воина джадран, застал врасплох какой-то бача?!
Аймаль покаянно молчал
— Сворачиваемся, уходим. Сейчас же. Ты, Аймаль, пойдешь теперь первым…
Колонна уже формировалась.
Колонной то, что стояло на главной улице нищего поселка, офицер Советской армии мог назвать только в состоянии сильного подпития, не иначе — но для здешних мест это была колонна. Полтора десятка ишаков, этих живых мохнатых грузовичков, которые в высокогорье были единственной тягловой силой погонщики, покрикивая и тыкая длинными палками сбивали в нечто, напоминающее колонну. Чуть в стороне формировалась группа охранения — десять человек, немного для такого каравана. На удивление Сысоева возглавлял ее лично Николай.
— Куда идем?
Николай, который в этот момент сидя на дувале перешнуровывал свои кроссовки — в долгом пути очень важно, чтобы с обувью было все в порядке, поднял глаза на подошедших спецов.
— В Руху пойдем.
— За грузом?
— Да.
— А ты почему?
— Муаллим пойдет с караваном. Готовьтесь.
