Творила зло и верхушка партии. В ущелье — что было удивительно — распоряжался не только Масуд, в каждом из селений были старики, аксакалы, баи — они то и вершили власть по многим вопросам. Николаю довелось разговаривать с ними: живой шурави был всегда желанным собеседником, находились и переводчики. Все эти люди поражали тем, что у них не было особой ненависти к шурави, они имели счеты, и счеты были реальны, за убитых в операциях мужчин, за разрушенные дома — но они не хотели войны. Они просто хотели, чтобы их оставили в покое.
Не отставала в глупости и советская армия. Несколько раз в месяц над ними пролетали самолеты, вели разведку и выбрасывали агитационные листовки — афганцы сразу собирали их, потому что ими хорошо было растапливать очаг. В листовках этих, рассчитанных на агитационное воздействие, писалась иногда такая ерунда, что смешно было и самому Николаю.
А дорога все вилась и вилась, зажатая кручами скал, пересекаемая пронизывающей ущелье рекой, дорога дальняя и скучная. Долины сменялись теснинами, теснины — снова долинами, кишлаками где их звали за стол, с террасами, с кустами плодовых деревьев, с системами подъема воды для орошения, которым было не меньше сотни лет. Они шли к Рухе — кишлаку, где кончалось власть официального правительства, и начиналась власть душманов.
Крик остановил их в одном из кишлаков — они только вступали в него, был полдень и ишаки предвкушали возможность вдоволь попить, а они — лепешки и чай, как это было принято. Но крик, безумный, похожий на плач, на стенание, на хрип, отразившийся от стен ущелья, и еще долго гулявший в нем настолько поразил их, что от мыслей об отдыхе не осталось и следа.
Бросив ишаков и перехватив РПК, Николай перебежал к дувалу, упал на колено возле него. Он не знал что происходит и не хотел знать, достаточно было что того что тут — беда, а беда, как известно не приходит одна.
Оглянулся — Шило занял позицию чуть левее, вместе с ним были еще два моджахеда. Остальные, во главе с начальником охраны спешно уводили ишаков и Масуда. Николай заметило, что они избегают укрытий, просто отходят назад по дороге. Это было правильно — во время трех из множества предпринятых покушений в таких вот «укрытиях» своего часа ждали фугасных заряды — ловушки.
Моджахеды осторожно, прикрывая друг друга пошли вперед. Кто-то бежал впереди них, направляясь к горному склону, к прилепившимся к нему домам.
На поясе захрипела вызовом японская рация, гордость духов и предмет черной зависти спецназовцев. В пластмассовом пенале — считай, ротная радиостанция.
— На приеме — они избегали использовать позывные, чтобы не выдавать себя, советская радиоразведка не дремала и пара неосторожных слов могла обернуться точечным бомбометанием.
— Мы отходим.
— Я проверю впереди. Дам сигнал.
— Хоп![254]
Впереди снова что-то закричали — кричала женщина, надрывно и жутко. По идее, если бы тут была засада, кричать бы никто не стал, просто подорвали бы фугасный заряд или бы открыли огонь из-за дувалов.
Николай решился, показал — вперед. Тронулись — уже быстрее, настороже но без перебежек. В одном из дворов, мимо которых они проходили заунывно, неприятно кричали кехлики…
На маленькой площади перед мечетью — мечеть, хоть и самая простая была здесь в каждом селении и толпился народ. Мужчины, с ружьями, с автоматами — но больше женщин, что было необычно. В Афганистане чтобы ни происходило в общественной жизни — в этом имели право принимать участие лишь мужчины, женщины должны были сидеть дома. А тут их было больше чем мужчин некоторые были без паранджи, что само по себе было неслыханно.
Один из моджахедов что- то крикнул, гортанно, отрывисто и повелительно. Немногие из мужчин, которые здесь были расступились, почтительно давая дорогу, кое-кто из женщин бросился домой — но большинство осталось, через них пришлось проталкиваться. Да что же здесь такое произошло?!
Он даже сначала не понял, что видит. Черное пятно, какие-то конвульсии — бьющаяся в истерическом припадке женщина, которую с трудом держали. А рядом… господи…
Господи…
Николай повернулся и толкаясь локтями, пихаясь и ругаясь по-русски рванулся назад, через толпу — к свежему воздуху. Желудок подступал к горлу — он видел многое, он прошел через спецполигон, лично забивал и ел свиней и собак, копался в месиве кишок, которые привозили с бойни и которыми набивали старую солдатскую форму — но тут было такое, что невозможно было представить.
Почти сразу же его вывернуло, тяжело и противно, прямо в дорожную пыль, он едва не упал на колени — но сильная рука поддержала его.
— Что там? — Шило не пошел смотреть, он остался на всякий случай вне этого живого кольца.
— Там… Там…
— Что там? Старшой, что с тобой?
Сысоев не ответил.
Масуда к разбитому телу бачи пропустили сразу, угрюмые боевики из личной охраны оттеснили местных, обеспечили некое подобие коридора. Сам Масуд подошел, сопровождаемый молчанием к ребенку, склонился над ним, но прикоснуться не решился.
