— Подозреваемый Гамсахурдиа… Ни следствие, ни советский суд — самый позволю себе заметить гуманный суд в мире — ни в малейшей степени не волнует, вы совершили половой акт в задний проход с Гечеладзе или он с вами. Это вы будете рассказывать своим сокамерникам, мне — не надо. В обвинительном заключении я вам одно и то же напишу, что вам, что Гечеладзе. Совершил акт мужеложства. Понятно?
— А как же антисоветская литература? Листовки?
— Да нахрен они нужны, с ними мараться. Не было — так и не было. Доказываешь, доказываешь — а толку то? Ну, буду я вам вменять сто девяносто — часть один. Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. Какая там санкция максимальная? До трех лет лишения свободы, кажется? А вони — до неба. А вот по сто двадцать первой вы, Гамсахурдиа, пять лет получите и доказывать ничего не надо — сами признались…
— Это беспредел!
— Какой же беспредел?! Статья есть — есть! Вы с Гечеладзе акт мужеложства совершили? Совершили. И он и вы это подтвердили, разница — в деталях, причем несущественных. Закон — он одинаков для всех. Суд разберется.
— У нас за такое не судили никого и никогда. Я жалобу напишу, на имя Патиашвили!
— Патиашвили? Опоздали, вы немножко, Гамсахурдиа. Нету больше Патиашвили.
Гамсахурдиа обмер на стуле
— Убили?
— Почему убили? Что значит — убили? Состоялось заседание ЦК, всё честь по чести. Освободили от должности по собственному желанию.
— И кто теперь? Шеварднадзе?
— Почему Шеварднадзе? На должность первого секретаря ЦК Компартии Грузии единогласно избран Игорь Пантелеймонович Георгадзе[333]. Боевой офицер, воевал в Афганистане, пока такие как вы за его спиной отсиживались и антисоветскую агитацию разводили. И друг с другом акты мужеложства совершали. Он нас и попросил помочь — республику от таких как вы мужеложцев очистить. Ему жалобу и напишете.
— Но Георгадзе не член ЦК!
— Ну и что? По уставу на эту должность может быть избран любой член партии, не обязательно член ЦК.
Гамсахурдиа опустил голову и вдруг протяжно, то ли застонал, то ли завыл…
— Подписывайте, Гамсахурдиа!
Обвиняемый никак не отреагировал, он то ли выл, то ли плакал.
— Хорошо. Так и запишем — обвиняемый ознакомился, от подписи отказался. Конвой!
В кабинет вошли двое конвоиров и еще один, видимо старший.
— Забирайте его, оформляйте в СИЗО. Постановление на него готово, прокурор подписал, завтра я цидульку[334] на него напишу…
— Товарищ следователь…
Следователь помрачнел
— Ну что опять?
— Товарищ следователь, нам его девать некуда. Последний автозак полчаса как отправили, больше не будет. Внутренняя тюрьма переполнена вся, и так в полтора раза больше нормы сидит, придет проверка — уволят за это. Куда нам его?
— А мне куда?! Мне что его, до утра так в кабинете оставить?! Или с собой в гостиницу взять?! Бардак! Кабинетов нормальных нет, первичный материал нормально собрать не могут! Куда хотите, девайте, хоть к решетке наручниками цепляйте, меня не волнует!
Конвоиры переглянулись.
— Куда его можно? Он там … особо опасный или нет? Политика?[335]
— Да какая к чертям политика. 121-ая в полный рост.
Старший улыбнулся
— Так бы сразу и сказали, товарищ следователь… Ради такого пассажира — в любой камере потеснятся…
— Ну, вот и забирайте. Я и так больше трех часов сегодня переработал.
— Есть. Подозреваемый, встать! Руки за спину! На выход!
Его повели обратно, по уже опустевшему зданию, коридоры сменялись лестницами, лестницы — решетками. Стоять — лицом к стене — проходим — стоять — и все такое…
Сидевший внизу за столом у двери, открывающий проход во внутреннюю тюрьму КГБ офицер встал навстречу конвою
— Это еще что?
— Подозреваемый, товарищ майор. До завтра надо пристроить, завтра автозак заберет.
— Куда пристроить?! Во всех камерах не протолкнуться!
— По сто двадцать первой, товарищ майор.
— А-а-а… Так бы и сказали. Задержанный, лицом к стене!
Захрустел механизм замка потом еще одного. Грозно лязгнул засов.
— Проходим.
— Куда его, товарищ майор?
— В одиннадцатую давайте. Там таких нет.
— Есть!
Длинный, освещенный тусклыми лампочками под массивными плафонами-решетками, которые задерживали большую часть света и без того маломощных и грязных лампочек, отчего в коридоре всегда царил полумрак. Стены «шубой», бугристые и покрашенные в мерзкий темно-зеленый цвет. Стальные прямоугольники дверей. Неистребимая вонь мочи и кала, пробивается сквозь резкий, противный запах хлорки, создавая неповторимый, незабываемый аромат беды…
— Стоять. Лицом к стене!
Один из конвоиров встал в проходе, держа наготове резиновую палку, второй держал у стены задержанного. Майор глянул в глазок, потом начал неспешно орудовать замками и задвижками.
— Пассажира принимайте!
— Гражданин начальник, да здесь места нету!
— Дышать нечем!
— Ничего. Потерпите! По сто двадцать первой пассажир канает!
— Проходим!
